его глазах, поверх золотистого ободка, плескалась легкая, почти мальчишеская улыбка, выдававшая его удовлетворение.

— Более чем довольна, — ответила я, откладывая в сторону книгу по истории гербоведения. — Вы оказали мне и моему хозяйству неоценимую услугу. Я этого не забуду.

— Прекрасно. Тогда, пользуясь моментом и вашей благодарностью, я позволю себе воспользоваться ею незамедлительно. Сегодня вечером в Императорском театре премьера — «Сага о Падшей Звезде», событие, которого ждет весь высший свет. Я считаю необходимым и крайне приятным составить вам компанию.

Просьба была ожидаемой, но от этого не менее волнительной. Театр. В моей прошлой жизни это слово означало джинсы, попкорн и поход в кино на пару с друзьями. Здесь же, в этом мире, это был сложный, многослойный ритуал со своими строгими правилами, условностями и политическими подтекстами. Выйти в свет с герцогом — это был не просто культурный поход, а заявление, которое увидят все.

— С удовольствием составлю вам компанию, — согласилась я, чувствуя, как по спине пробегают противоречивые мурашки — наполовину от предвкушения чего-то нового и красивого, наполовину от легкой паники перед этим испытанием.

Подготовка началась сразу после завтрака, превратив мои покои в подобие штаба по проведению военной операции. Эста, моя экономка, обычно сдержанная и строгая, пребывала в радостном, почти лихорадочном возбуждении — наконец-то ее хозяйка будет блистать в столице не на скорую руку, а по-настоящему, как подобает маркизе. Она лично, с важным видом полководца, отобрала из моего гардероба вечернее платье — не такое фантастическое и откровенное, как то «звездное» творение от Ричарда, но более чем достойное: из тяжелого аметистового бархата, отливающего в свете глубоким фиолетовым, с открытыми плечами, тонкой талией и длинным, струящимся шлейфом. К нему подобрали длинные, до локтя, перчатки из шелковой файдешин, тонкую серебряную диадему с лиловыми камнями, подчеркивающую прическу, и, что стало приятным сюрпризом, туфли на низком, удобном каблуке — видимо, Ричард учел мой печальный опыт с высоченными, калечащими ноги шпильками.

Служанки возились со мной несколько часов, превращая процесс в настоящий ритуал: они мыли и сушили мои волосы особыми травами, делали сложную прическу с мелкими локонами, уложенными на затылке изящным узлом, который сзади напоминал распустившийся цветок. Потом наносили сдержанный, но безупречно элегантный макияж с акцентом на глаза, подчеркивая их разрез и глубину темными подводками и тенями, оттеняющими цвет платья. Я сидела перед большим овальным зеркалом в резной раме и с трудом узнавала себя в этом отражении: из простой, одетой для удобства хозяйки поместья, пахнущей чернилами и полевыми травами, я постепенно превращалась в ту самую «светскую львицу», изящную, холодноватую и безупречную, которой, по мнению Ричарда и всего этого мира, мне и следовало быть. Это зрелище было одновременно завораживающим и немного пугающим.

Ровно в назначенный час, пересилив легкую дрожь в коленях, я спустилась по парадной лестнице в холл. Ричард уже ждал, прислонившись к мраморному камину. Он был безупречен, как гравюра из модного журнала, в строгом, но безумно дорогом черном фраке, сидевшем на нем так, будто он был второй кожей. Из-под отворота лацкана виднелась ослепительно белая рубашка, а в петлице алел крошечный, словно капля крови, алый цветок. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнув по мне с головы до ног, выразил молчаливое, но безоговорочное одобрение.

— Вы затмите саму приму и, полагаю, все созвездия на небосводе, — произнес он, с легким, почти церемонным поклоном протягивая руку.

— Будем надеяться, прима не станет мстить, обладая связями в артистическом мире, — парировала я, с усилием выдавив из себя легкомысленный тон и кладя кончики пальцев в лайковых перчатках на его руку.

Ричард не стал тратить время на пустые формальности. Легким, отточенным движением свободной руки он описал в воздухе перед собой плавную дугу. Пространство в центре холла, там, где обычно стояла ваза с полевыми цветами, задрожало, как поверхность воды от брошенного камня, и разорвалось с тихим шелестом, превратившись в сияющий овальный портал. На сей раз сквозь него не было видно интерьера — лишь переливающаяся, мерцающая всеми оттенками молока и радуги пелена, похожая на жидкий опал.

— После вас, — сказал Ричард, и его голос, странным образом, прозвучал уже как бы изнутри этого сияния, слегка приглушенным.

Сделав глубокий вдох, я шагнула вперед, в эту сверкающую неизвестность. Ощущение было все тем же — мгновенный, леденящий до костей толчок, будто тебя выдернули из одной реальности за шиворот и грубо вставили в другую. На миг в ушах воцарилась абсолютная, оглушающая тишина, а перед глазами проплыли хаотичные разноцветные пятна, как в калейдоскопе.

И вот я уже стояла не на знакомом каменном полу своего холла, а на мягком, невероятно густом ковре с замысловатым восточным узором, и в ноздри ударил непривычный, густой и сложный воздух — смесь дорогих духов, застывшего воска от тысяч свечей и сладковатой пыли со старой позолоты. Мы оказались в небольшой, уединенной нише, скрытой от посторонних глаз тяжелым малиновым бархатным занавесом с золотой бахромой.

Ричард, появившийся рядом со мной бесшумно, словно тень, мягко отодвинул занавес и вывел меня из ниши. Я невольно замерла, пораженная открывшимся зрелищем.

Мы стояли в главном, поражающем воображение холле Императорского театра. Высоченные, уходящие в невидимую высь потолки были расписаны фресками с изображением богов, муз и героических сцен, а с карнизов на нас взирали мраморные лики древних философов. Грандиозная, сияющая белизной мраморная лестница, разделяющаяся на два изящных марша, вела наверх, в ярусы. Искрящиеся хрустальные люстры, каждая размером с повозку, отражались в отполированных до зеркального блеска полах, а в их свете переливались шелка, бархат и ограненные драгоценности собравшейся аристократии. Гул сотен голосов, сдержанный смех, церемонные поклоны — все это создавало плотную, почти осязаемую атмосферу немыслимой роскоши, скрытой власти и театрального самолюбования.

Ричард вновь предложил мне руку, и мы медленно вышли из нашей укрывающей ниши, сливаясь с пестрой, волнующейся толпой. На нас немедленно обрушился шквал взглядов — любопытных, оценивающих, откровенно завистливых. Воздух, казалось, звенел от напряжения.