проследовать, все готово для вашего прибытия. Его светлость герцог де Раскфорд оказал честь распорядиться о вашем размещении лично.

Юлиса, Нарга и Остин, собранные и на удивление опрятные, просияли. На их лицах, обычно бледных и усталых, не было и тени грусти от расставания с матерью и братьями с сестрами — лишь неподдельное, почти пугающее своей силой волнение и предвкушение новой жизни, пахнущей не бедностью и пылью дорог, а столичным блеском и возможностями. Юлиса даже поправила складку своего скромного, но чистого платья, а Остин выпрямил плечи, в его обычно угрюмом, исподлобья взгляде впервые появилась твердая решимость и проблеск надежды. Они без лишних слов, лишь кивнув на прощание матери, шагнули в мерцающий, зовущий проход, даже не оглянувшись. Портальный разлом сомкнулся за их спинами с тихим шелестом, не оставив и следа, будто их никогда и не было.

Этого оказалось достаточно. Едва магия рассеялась, унося с собой три обремененные судьбы, Жарина, сиявшая от счастья, словно рождественская елка, засуетилась, хлопая в ладоши.

— Ну все, родные, собираемся! Едем, едем домой! Папа нас ждет, скучает без нас! — крикнула она оставшимся детям, и те, подхваченные ее внезапным энтузиазмом, бросились к выходу, как стая воробьев. Жарина бросила на меня быстрый, благодарно-просительный взгляд, полный немой мольбы больше не задерживать их, и начала поторапливать младших к выходу, где уже ждала поданная скромная, но крепкая карета с фамильным, потускневшим гербом де Валенсов на дверце.

Сборы заняли считанные минуты — похоже, мои гости, наученные горьким опытом, и не распаковывались толком, их небогатые пожитки так и остались туго перевязанными в узелки. В воздухе витало ощущение стремительного, почти комичного бегства, пока удача, обретенная в лице герцога, не отвернулась, словно они боялись, что я одумаюсь и оставлю их здесь навсегда.

И вот, спустя всего несколько минут, наполненных последними суматошными криками и стуком захлопывающихся дверок, грохот колес по булыжнику затих вдали, за тяжелыми дубовыми воротами. В холле воцарилась оглушительная, звенящая, почти физически ощутимая тишина. Пылинки, взметнувшиеся было в вихре сборов, медленно укладывались в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокое окно. Мы остались с Ричардом наедине в этой внезапной, непривычной пустоте. Давление, сжимавшее мои виски стальным обручем с момента появления Жарины, наконец отпустило, уступив место легкой, приятной пустоте. Я почувствовала, как плечи сами собой распрямляются, сбрасывая невидимый груз, а дыхание становится глубже и спокойнее, наполняя легкие чистым, незамутненным воздухом.

— Спасибо, — выдохнула я, глядя на Ричарда с искренней, не скрываемой более благодарностью, позволяя ему видеть все свое облегчение.

Это было больше чем просто «спасибо» за изгнание родственников — это было признание его потрясающей эффективности, странного, но вовремя проявленного рыцарства и того, что он, возможно, единственный, кто понимал ценность моего личного пространства.

В ответ губы Ричарда тронула та самая, редкая, но понимающая улыбка, что на мгновение сглаживала острые углы его обычно невозмутимого лица. В ней читалось не только удовлетворение от хорошо выполненной задачи, но и легкая, почти незаметная ирония над всей этой суматохой, и молчаливое «я понимаю», которое было красноречивее любых слов.

— Всегда к вашим услугам, маркиза, — произнес он тихо, и в его глазах, обычно холодных, как зимнее небо, на мгновение мелькнуло что-то теплое, что-то большее, чем просто вежливость по протоколу. Это был мимолетный проблеск настоящего соучастия, после которого он, как обычно, отступил на привычную дистанцию.

В тот же день, едва утихомирившись после утренней суеты и насладившись несколькими глотками непривычной тишины, я встретилась с Джеком в своем кабинете. Он вошел, пахший холодным осенним воздухом, дымком и лошадиным потом, с толстой, засаленной от частого употребления тетрадью в своих грубых, исчерченных морщинами и работой руках. Его доклад был деловит и обстоятелен, как всегда, каждый факт и цифра отчеканены многолетней привычкой к порядку.

— По части провизии, ваша светлость, можно не беспокоиться, — он откашлялся, перелистывая испещренные аккуратным почерком страницы. — И дичи набили в северных лесах, и рыбы в озере наловили в достатке. Грибы-ягоды в подвалах — закрома так и ломятся. Хватит, чтобы и в усадьбе стол был богатый, и крестьянам раздать на прокорм. Голодная зима нам не грозит.

Я покивала, глядя в окно на пожелтевший, промокший от недавнего дождя парк, но мысли мои были далеко, уносясь вслед за серебристым эхом портала. Если Ричард прав насчет этого брачного договора, то мне лично, да и всему моему дому, о голоде и нужде можно было забыть навсегда. Герцог Мартанарский, без сомнения, сочтет ниже своего достоинства позволить своей невесте считать мешки с мукой или тревожиться о запасах вяленой рыбы. Он самолично обеспечит и меня, и моих людей всем необходимым, и даже больше — шелками, винами, редкими диковинками. Эта мысль согревала изнутри, как глоток крепкого вина, вызывая странное чувство облегчения и даже легкой, стыдливой вины перед усердным, пропахшим потом и землей Джеком.

— Это прекрасные новости, Джек, — сказала я, с усилием возвращаясь к реальности, к запаху воска, старых книг и мокрого сукна, принесенного им с собой. — Вы и люди проделали отличную работу. Передайте всем мою благодарность.

— Спасибо, ваша светлость, — он кивнул, но его лицо, обветренное и серьезное, не просветлело. Он уперся руками в стол, и его голос, всегда басовитый, стал еще глубже, наполненный неподдельной озабоченностью. — Да только вот... Мельницу на реке Совь хорошо бы починить перед самыми заморозками. Нынешние жернова чуть ли не прадедовские, скрипят так, что скоро развалятся в труху. А без своей муки зимой будем как без рук, на милость перекупщиков попадать. Да и кузнецов найти бы… В тех деревнях кузни есть, да мастера-то постарели, учеников толковых нет, молодежь в города на заработки тянет. Подковы ковать некому, инвентарь починить… Боюсь, к весне с сохами и телегами беда будет, не вспахать и не посеять.

Он смотрел на меня своими умными, усталыми глазами, в которых читалась вся тяжесть ответственности за