человек, да и всей этой семьи, были кардинально перевернуты. Я медленно кивнула, собираясь с мыслями, чувствуя, как холодный комок тревоги внутри начинает таять, уступая место ошеломленной благодарности и легкой тревоге. Он не просто предложил помощь — он совершил чудо. И теперь мне предстояло понять, какую цену оно может иметь.

— Жарина, я, разумеется, ни в коем случае не стану удерживать вас, — сказала я максимально нейтрально, тщательно подбирая слова, но внутри выдохнула с таким облегчением, что у меня чуть не закружилась голова и ослабели колени. Волна теплой, почти дурманящей радости накатила на меня, смывая груз тревог. — Семейное счастье — прежде всего. Я очень рада, что… герцог смог вам помочь.

— О, да он просто чудотворец! — продолжала восхищаться Жарина, с непривычным энтузиазмом накладывая себе на тарелку крупные куски запеченной рыбы с хрустящей корочкой. — Такая удача для моих детей! Такое положение в свете! Теперь и за них я могу быть спокойна. Юлиса и Нарга будут при дворе, Остин — на службе! Это же просто сон!

Обед прошел под непрерывный аккомпанемент ее восторженного монолога, а я лишь изредка вставляла вежливые реплики, мысленно посылая Ричарду самую искреннюю благодарность, какую только могла собрать в своей измученной душе. Пусть его мотивы были не до конца ясны, словно туман над утренним болотом, но результат был восхитителен. Уже завтра усадьба снова погрузится в привычную, благословенную тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и скрипом половиц. И это стоило больше, чем любые, даже самые пространные объяснения.

С этими светлыми, почти эйфорическими мыслями я вернулась в свою спальню, как в единственную неприступную крепость во всей округе, и заперла тяжелый дубовый засов с чувством глубочайшего удовлетворения. Я заперлась там на весь остаток дня, не испытывая ни малейшего желания куда-либо выходить. Даже ужин я велела подать себе в комнату. Принести на подносе простой, дымящийся омлет с зеленью и чашку ароматного чая показалось мне куда более приятной перспективой, чем сидеть за общим столом под восторженные, болтливые речи Жарины, которая, казалось, за обедом исчерпала лишь малую толику своего энтузиазма.

Но стены, увы, не были достаточно толстыми, чтобы полностью изолировать меня от происходящего за дверью. Из коридора то и дело доносились оглушительные, пронзительные крики, дикий, неумолчный топот десятка маленьких ног, звуки чего-то тяжелого падающего и звонко бьющегося, вероятно, вазы или подсвечника. Младшие дети Жарины, словно стая диких пони, вырвавшихся на свободу, носились по непривычно просторным залам, явно развлекаясь, как могли, их энергия, казалось, питалась самой разрухой. Я слышала и бесполезные, слабые увещевания самой Жарины: «Дети, тише, ведь мы в гостях! Ведите себя прилично!», — которые тонули в общем гвалте, как щепка в водовороте. Ее голос звучал устало, осипло и без всякой надежды на послушание.

Я старательно пропускала весь этот шум мимо ушей, сжимая в руках книгу так, что костяшки пальцев побелели, а на обложке остались влажные отпечатки. Каждый визг, каждый удар отзывался во мне резкой, нервной дрожью, будто кто-то водил острым ножом по моим оголенным нервам. Это было похоже на медленную, изощренную пытку. Моя усадьба, мой островок спокойствия и порядка, был варварски захвачен и превращен в шумную, хаотичную игровую площадку. Я чувствовала себя загнанной в угол зверьком, лишенной власти в собственном доме. Гнев, горький и беспомощный, кипел во мне, как раскаленная лава, но выпускать его наружу было бессмысленно и глупо — он обжег бы лишь меня саму.

Единственным спасением была мысль о завтрашнем дне. Я цеплялась за нее, как утопающий за тонкую, хрупкую соломинку. Завтра. Завтра они уедут. Завтра эта невыносимая какофония стихнет. Завтра я снова смогу спокойно пройти по своим коридорам, не натыкаясь на ватагу кричащих детей и не видя следы липких пальцев на полированной поверхности консолей. Эта мысль была прохладным бальзамом, который щедро лился на мои издерганные, истерзанные нервы. Я представляла себе тишину, воцаряющуюся после отъезда малолетней банды, — густую, бархатистую, нарушаемую лишь тиканьем часов, — и это сладкое предвкушение помогало мне не сорваться, не распахнуть дверь с криком.

Заснула я, наконец, с этим странным, двойственным чувством болезненного облегчения, смешанного с остатками раздражения, которое сидело где-то глубоко в горле комом. И даже мои сны, увы, стали точным отражением пережитого дня. Мне снились те же дети, только они размножились, как на магическом ксероксе, заполонив собой все пространство усадьбы, от чердака до винных погребов. Они не просто шумели — они методично, с каким-то радостным остервенением разбирали мой дом по кирпичику, с визгом растаскивая шелковую обивку с мебели, срывая портьеры и рисуя углем на стенах. А на фоне этого хаоса, словно на сцене, стояли Жарина с мужем. Они не пытались остановить разрушение, а просто стояли в стороне, безмятежные, и с самодовольными, широкими улыбками обсуждали, как же удачно устроились в столице их старшенькие. Я просыпалась среди ночи от собственного бессильного, беззвучного крика, сжимая в конвульсии простыни, чтобы через мгновение, в полной, гнетущей тишине, с дрожью облегчения понять, что это всего лишь кошмар, и завтра, с первыми лучами солнца, он окончательно развеется.

Глава 20

Утро следующего дня стало долгожданным избавлением, ясным и прохладным, словно сама природа вздохнула с облегчением вместе со мной. Едва мы кое-как пережили завтрак в компании все еще возбужденной Жарины и ее младших отпрысков, чей аппетит, казалось, только возрос от предвкушения дороги, в холле усадьбы воздух затрепетал, заструился и разверзся, образуя знакомое, холодное серебристое сияние портала. Из его мерцающей глубины вышел не кто иной, как личный слуга Ричарда — пожилой, безупречно одетый в строгий темный камзол мужчина с лицом, не выражающим ровно ничего, кроме почтительной, ледяной отстраненности, будто вырезанным из старого, пожелтевшего слоновой кости.

С глубоким, церемонным поклоном, отточенным до автоматизма, он обратился к троим старшим детям Жарины, собравшимся у подножия лестницы с узелками в руках.

— Молодые леди, молодой человек, если вам угодно