ста лет назад, когда вареслийский Вестник даровал одному из своих любимых родов формулу, пригодную для мгновенной передачи писем на большие расстояния. Чары работали только тогда, когда солнце стояло в зените, и облагодетельствованное семейство тщательно охраняло секреты ритуала, что позволяло им драть заоблачную плату с любого, кому понадобилось воспользоваться их услугами. За время вареслийской оккупации отделения Чарпочты открылись в большинстве крупных городов Мерсии, но продолжали работать и после Резни и последующего подписания Соглашения о независимости. В помещении находились еще несколько клиентов, отправлявших или забиравших почту, но никто не обращал на Карис внимания. «Неоткуда Новой милости знать, что я здесь, в Мирессе». В поисках каких-либо признаков эфиритских чар она сквозь Завесу оглядела лица незнакомцев. Ничего.

– Я тебе прикрываю спину, – сказал Ферайн.

Карис хмыкнула про себя и подошла к свободной кабинке. Получать корреспонденцию через Чарпочту ей уже доводилось, а вот отправлять – ни разу. Выцветшая плашка над входом в кабинку указывала цену отправки – десять кретов за конверт. На эти деньги можно было две недели не голодать. Карис вошла внутрь.

У противоположной стенки внутри реликвария из тонкого слоя почвы росла орхидея. Ее лепестки, темно-лиловые по краям, а внутри снежно-белые, имели здоровый восковой блеск. Карис отсчитала деньги и бросила их в ящик у входа. Затем достала из кармана письмо Ферайна и на мгновение замерла, ощупывая загнутый уголок конверта.

– Ты волнуешься, понимаю… – начал Ферайн.

Карис бросила письмо в лоток под реликварием и задвинула его.

– Ты хочешь, чтобы я это сделала или нет?

– Просто пытался подбодрить.

Она приложила большой палец левой руки к похожему на язычок выступу на центральном лепестке орхидеи. Растение едва заметно потеплело, а затем внешние чашелистики сложились и поцеловали Карис кожу над ногтем. Внутри задвинутого лотка что-то щелкнуло. Формула приняла послание.

– Готово, – шепнула Карис.

Ферайн едва слышно вздохнул, затем издал робкий, неуверенный смешок:

– Прости. Это было… оно меня тяготило. Спасибо.

Его благодарность придавила искренностью. Карис убрала руку от орхидеи и вытерла большой палец о штаны. Кожу покалывало.

– Я же обещала.

С легким хлопком лоток под реликварием открылся. Внутри лежал новый конверт.

Карис нахмурилась и взяла письмо. Внешняя сторона, чистая и гладкая, не содержала никаких указаний на отправителя. Дешевая тонкая бумага. В прошлом, когда Новая милость пыталась завербовать ее в сайкамитскую Пристань, их корреспонденция всегда приходила с официальной печатью, но на этом конверте синел только стандартный круглый восковой штамп Чарпочты. «Маришка?» Вроде бы у Второго мэра нет никаких причин выходить на связь с ней сейчас, разве только что-то пошло не так. Карис снова перевернула конверт. Опасность ей не грозила; каналы Чарпочты не принимали ничего, кроме простых чернил, бумаги и воска.

Карис сломала печать.

Письмо внутри оказалось не от Маришки. Датированное пятью днями ранее, оно не содержало ни адреса, ни подписи, ни приветствия.

«Оборо умер. Проводы в следующую субботу».

– Карис? – окликнул ее Ферайн.

Она застыла в тошнотворном свете зеленых ламп. Пол ушел из-под ног.

Ее брат умер.

Глава 14

Карис сидела в одиночестве в самом темном углу гостиничного бара и таращилась на остатки эля. На столе перед ней лежало письмо. Плотно сложенное, но чернила проступали сквозь дешевую бумагу, и она все равно видела написанное. Аккуратный, отточенный, безликий почерк. Руки и ноги отяжелели. Двигаться не хотелось.

– Я сочувствую, – произнес Ферайн.

Разве она не должна остро ощущать грусть? Разве она не должна остро ощущать… что? Последний раз она видела Оборо, когда ей было пятнадцать. Сейчас ему тридцать один. Был тридцать один. Неизвестно, узнала бы она брата, столкнись с ним на улице, – почему-то она вообще не могла вспомнить его лицо, и от осознания этого ее обдало холодом. Голос – да, и походку, но не лицо. В ее памяти зияла пустота с контурами брата.

– Невелика потеря, – сказала она.

– Кто он был? Родственник?

Карис допила остатки и пожала плечами. Разговаривать не хотелось. После Чарпочты она вернулась в «Ораго» и заказала в баре самое дешевое пойло – мутный ячменный эль с привкусом дрожжей. Обычно она столько не пила, но сейчас это казалось правильным. Словно ей полагалось сделать хоть что-то, даже если это не имело значения и она ничего не чувствовала. Некий жест, чтобы подчеркнуть этот момент. Необходимая формальность.

– Где гарантии, что письмо не фальшивое? – тихо спросил Ферайн. – Не уловка Новой милости, чтобы выманить тебя?

Она покачала головой.

– Понимаю, это кажется маловероятным, но если они подделали…

– Я знаю, от кого оно, – бросила она.

Клерк за соседним столиком хмуро оглянулся на нее, явно недоумевая, почему она бормочет себе под нос. Карис пожала плечами. «Оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое все». На стене по левую руку висела в рамке газета десятилетней давности – официальное извещение о суде над убийцей, жертвой которого стала маленькая вареслийская девочка, дело было в Мирессе. Бумага пожелтела и завернулась по краям.

– Письмо отправлено в прошлое воскресенье. – Ферайн помолчал. – В принципе, ты еще успеваешь. Насколько далеко…

– Я не собираюсь на проводы.

Длинная пауза. Карис бросила взгляд в сторону бара. Взять еще порцию? И наверное, чего-то покрепче. Ведь так люди и поступают, да? Топят горе в вине. Вот только она-то не горюет. Не так чтобы очень. Она обвела пальцем край пустого стакана.

– Мой брат, – прошептала она. – Оборо приходился мне старшим братом. Мы не виделись четырнадцать лет, так что на проводы я не пойду. Бессмысленно.

– Бессмысленно?

Она снова пожала плечами. Нет, не «бессмысленно», конечно. Но это звучало лучше, чем «не стоит напрягаться». И потом, вернуться в Боазу спустя все эти годы? Они даже не поймут, что она глашатай смерти. А если догадаются… ну, тогда будет плохо.

– Думаю, тебе стоит пойти, – посоветовал Ферайн. – Даже если вы с ним были далеки. Хотя бы попрощаться.

Внутри поднялось нечто добела раскаленное и уродливое. Карис зажмурилась. Если она сейчас заговорит, даже просто откроет рот, то сорвется в истерику, а она не могла себе этого позволить. В голове ощущалась странная легкость: алкоголь делал свое дело.

– Простите, кас?

Новый голос, робкий. Карис поморщилась и подняла взгляд. Перед ее столиком стоял тот кудрявый тип. Кожа цвета жженого сахара, густые брови, на лице любопытство.

– У вас что-то случилось? – спросил он. – Вы, похоже, расстроены.

Нульер помоги, это выше ее сил! Карис взяла со стола письмо и встала, резко скрипнув отодвигаемым стулом. Прочие посетители бара оглянулись.

– Извините, – удивился мужчина. – Не хотел вас беспокоить, но ваше лицо показалось мне знакомым. Вы в суде