гостиницу пешком. К тому времени, как Карис добралась до «Ораго», тучи над головой сгустились и на голые саманные кирпичи домов и покрытые гравием улицы посыпался мелкий дождь. Дверь гостиницы под выцветшими коричнево-желтыми маркизами была открыта. За пару футов до входа Карис замедлила шаг. Затем тряхнула головой и вошла.

Несколько человек сидели в баре, но в основном гостиница казалась пустой. В холле сильно пахло лавандовым мылом и щелоком, а стены украшали картины в рамах, какие-то плакаты, пожелтевшие страницы газет, мутные портреты угрюмых людей, несколько пейзажей. Во время оккупации северное крыло здания сгорело, позже его восстановили, но потолочные балки все еще хранили черные следы былого пожара. Карис переговорила с дежурным за стойкой, и тот направил ее в номер на втором этаже.

Когда Карис вошла, Винола сидела за туалетным столиком, аккуратно разложив на нем принадлежности для письма. В комнате имелись две кровати, в углу стояло ярко-зеленое кресло, а стену прикрывал изъеденный молью гобелен. При виде глашатая ученая оживилась.

– Вы вернулись, – сказала она. – А я приводила в порядок свои записи. Как, управились с делами?

Карис кивнула.

– Были проблемы?

– Никаких. Все были очень дружелюбны.

Винола перевернула страницу в своем блокноте.

– Если вы не против, у меня есть еще несколько вопросов к Ферайну, и я хотела бы провести пару экспериментов.

Карис упала в кресло в углу.

– Давайте.

Вопросы торайгианка задавала разнообразные и конкретные. Одни казались Карис случайными: потреблял ли Ферайн какую-либо пищу незадолго до связки, подвергался ли воздействию определенных металлов и веществ в предшествовавшие событию дни, левша он или правша. Другие имели более непосредственное отношение к предмету: есть ли у него какие-либо телесные модификации, способные помешать работе Рассекателя, может ли он описывать объекты вне поля зрения Карис, причиняет ли ему дискомфорт изменение формы тени. Особенно Винолу интересовал последний пункт, и она несколько раз перефразировала вопрос: что ему сложнее – повторять движения Карис или двигаться самостоятельно? Как он ощущает движение – тяжело или легко? Чувствует ли он тепло и холод? Работает ли у него осязание? Испытывает ли он усталость или голод? Что ему приятно, что неприятно? Что причиняет боль?

– Он говорит, что с ним все в порядке, – передала Карис после сотого, как ей показалось, захода на ту же тему. – Ему не больно. Это вообще ни на что не похожее ощущение.

Винола поджала губы.

– Что? – Карис насторожилась.

– Хм. Так, подозрение. – Она что-то записала. – Ладно, возвращаясь к вашему ответу о температуре: является ли испытываемый вами холод постоянным источником раздражения?

– Жаль, нельзя просто взять и поговорить с ней. – Ферайн вздохнул.

– Жалеет, что не может поговорить с вами.

Винола подняла взгляд, свела брови и вернулась к своим записям.

– Интересно.

Далее последовала серия коротких экспериментов. Ферайна заставляли по-всякому менять форму тени, растягиваться или съеживаться. Он оказался сверхъестественно гибок – судя по всему, способность манипулировать формой не ограничивалась ничем, при условии что между ним и телом Карис всегда остается хотя бы крохотная полоска тени. Ему даже удалось подняться вертикально, явившись посреди комнаты сгустком тьмы, полупрозрачным черным силуэтом, вырезанным в ткани мироздания. Винола осторожно протянула сквозь него руку. Ее пальцы не встретили сопротивления и вышли чистыми с другой стороны.

– Не больно, – сказал Ферайн, упреждая неизбежный вопрос.

Скрестив руки, Карис изучала собственную вставшую вертикально тень. Зрелище и тревожило, и интриговало. Ее разбирало детское желание тоже просунуть руку. Вместо этого она посмотрела в окно. В любом случае скоро придется сделать перерыв – в полдень откроется Чарпочта. Вчера вечером, еще на борту Шелкессы, Ферайн продиктовал ей письмо в Министерство иностранных дел, спокойно пересказав события, словно все это случилось с кем-то другим. И ни словом не упомянул ни Карис, ни Рассекатель времени, ни собственное ранение.

Винола затеяла новый опыт. Она пересекла комнату, открыла дверь в длинный пустой коридор и велела Ферайну потянуться к дальней его стене.

Наверное, дурацкая была идея с письмом. Карис подперла подбородок рукой, разглядывая улицу под окном. Поди пойми, о чем на самом деле думал Ферайн. При всех словах, что он ей наговорил, при всей его видимой искренности и непринужденности, она не могла избавиться от ощущения, что он… осторожничает. Ему были присущи непостижимое для нее самообладание и хитрая изворотливость, которая становилась заметной лишь в те моменты, когда он ослаблял бдительность. Никаких злых помыслов она за этим не ощущала – вряд ли он хотел причинить ей вред или развязать войну между Мерсией и Вареслией, но…

В груди вспыхнула резкая боль, и Карис сдавленно пискнула. Казалось, ребра стиснули легкие, и дышать стало нечем.

– Ферайн, – просипела она.

Он мгновенно вернулся к ней. Боль отступила.

– Тебе было больно? – спросил он.

Она согнулась в кресле, кивая. Пульс частил.

– А тебе?

– Мне ничего.

– Разумеется, тебе ничего.

– Простите, – повинилась Винола, торопливо закрывая дверь. – Простите, я и не представляла…

Взмахом ладони Карис отмела ее беспокойство.

– Все в порядке. Просто это застало меня врасплох.

Винола явно не поверила и смотрела встревоженно.

– Точно? Вы побледнели.

Карис выпрямилась, убирая волосы с лица.

– Да нормально все со мной. Мы можем прерваться? Мне надо сходить на Чарпочту.

Винола осталась обрабатывать свои записи, и Карис спустилась вниз. С тех пор как она пришла, народу в баре прибавилось – в основном пожилые мужчины с усталыми лицами, скорее всего, чиновники из магистрата, находившегося по соседству. Пришлось лавировать между ними, чтобы добраться до выхода. Когда она огибала очередной столик, сидевший там господин возрастом за пятьдесят и с кудрявой шевелюрой на голове нахмурился при виде нее, затем подался к коллегам и что-то им сказал.

«Лишних неприятностей мне только и не хватало», – подумала Карис и ускорила шаг.

Миресское отделение Чарпочты располагалось в двух кварталах от «Ораго». В отличие от большинства зданий в городе, его возвели не из красного кирпича, а из чего-то наподобие неровных зеркальных пластин, и теперь оно напоминало глыбу оплавленного железа, испещренную пузырями и кавернами. Входная дверь оказалась до неудобства низкой. Карис не отличалась особым ростом, но ей все равно пришлось пригнуться, чтобы попасть внутрь.

Зал освещали дешевые зеленые лампы, выделяя слепящим пятном островок с кабинками посередине. Стены и потолок морщились вокруг разбросанных здесь и там небольших каналов, утопленных в их металлическую поверхность, крошечные оконца окружали полосы сверкающего дробленого льда. Карис не раз бывала в отделениях Чарпочты, и всегда тамошнее внутреннее убранство чем-то напоминало ей подводное царство: и цвета, и свет в них как бы рассеивались и рябили, а звуки странно отражались от стен. Частная почтовая служба возникла более