– Нет.

Она прошла мимо него.

– Кас?..

Карис быстро пересекла зал и вышла из гостиницы черед парадный вход. Кипевшая кровь билась о стенки черепа, в ушах звенело. «Оставьте меня в покое!» Зябкий уличный воздух обжигал горло. Она не сбавляла шага.

– Кто это был? – спросила плывущая за ней тень. – Карис?

Последняя ниточка терпения лопнула.

– Прекрати со мной разговаривать, твою мать! – прорычала она.

Опешивший Ферайн отпрянул. Хриплый от гнева голос прозвучал слишком громко, но Карис было плевать – плевать, что о ней подумают в этом жалком городишке, плевать на чувства Ферайна, плевать на проводы. Письмо мялось в кулаке, на одежду сыпалась морось.

Ноги несли ее наугад. Тень помалкивала.

Карис шагала в никуда, да и некуда здесь было идти. По старому мосту она попала в Южный квартал, затем двинулась по тропинке вдоль канала. В это время года река Корасис сочилась мимо Мирессы тонкой, унылой струйкой; только через несколько месяцев ежегодное зимнее половодье омоет дочиста стены и унесет к морю скопившуюся за год грязь. Вдоль берегов пересохшего русла скапливался мусор, забивая неочищенные стоки, там же виднелись грязные алтарики Сваска. Непостоянный, требовательный Вестник, вечно ревнивый и гневливый. Люди до сих пор ему поклонялись. Количество подношений было меньше, чем помнила Карис, но все же было: горки из речных камешков и узловатых скользких водорослей, бусы из нанизанных на шелковую нить скорлупок от яиц пеночки-камышовки.

Она вспомнила, как по приезде сюда в первый раз увидела разбросанные по глади реки отражения голубоватых уличных фонарей и прижатых друг к другу зданий, высившихся у нее над головой. Всего-то сорок миль от дома, но тогда город показался ей совершенно иным миром. Теперь же он выглядел таким крохотным.

Впереди на дне канала с воплями дралась кучка облепленных грязью детей. Карис замедлила шаг, чтобы посмотреть на драчунов. Вокруг, прижав уши, металась с рычанием и лаем тощая собачонка. Один из мальчишек запустил в нее камнем. Шавка отскочила, но гавкать не перестала.

Забавно. Не сбеги она в Мирессу, не стала бы глашатаем смерти. Никакого Сабастера, никакого контракта. Внизу один из мальчишек постарше толкнул девчонку, но тут же получил от нее коленом в живот. С другой стороны, она все еще жива. Чего, по-видимому, нельзя сказать об Оборо.

Как он умер?

Один из чумазых оборванцев заметил, что Карис наблюдает за ними, и грязно выругался. Она отмахнулась от него и продолжила путь по краю русла. Гнев перегорел, а мир вокруг потускнел. Пальто она оставила в «Ораго», еще уходя на Чарпочту, и теперь обнаженные руки пощипывало от холода.

И всего-то надо было дописать в письме лишь одну фразу. Объяснить коротенько, болел ли он, или, например, утонул, или… в общем, что-то такое. Умолчание выглядело намеренным: ну что стоило упомянуть причину смерти, особенно учитывая расходы на отправку письма Чарпочтой? Отсутствие информации казалось зловещим и не давало покоя.

Дома по мере приближения к окраине становились беднее и ниже, зато алтари Сваска попадались все чаще. Там, где русло раздваивалось, местные воздвигли утлый памятник Вестнику – статую человека с бочкообразной грудью, запрокинувшего в ликовании голову к небу и раскинувшего взыскующе руки. Монумент отмечал место гибели Сваска: во время Резни двое эфиритов загнали Бхатума в угол и утопили его в собственной же реке. Затем вынули из воды, расчленили труп, словно хотели разделить трофей поровну, и забрали разрубленные пополам останки к себе во владения. Такой была судьба большинства более слабых Вестников: не столько они гибли в бою, сколько умирали казненными.

В тот единственный раз, когда Карис вызвали во владения Сабастера, она видела его коллекцию трупов. Возможно, среди них был и Сваск, но ручаться она бы не стала – слишком была напугана, чтобы приглядываться. Однако самого большого и самого ужасного Вестника среди трофеев эфирита она запомнила. Огромное тело Бхатума было раздуто чарами, так что вычленить среди распухших мышц, костей и сухожилий конечности не представлялось возможным. Но лицо его Сабастер оставил нетронутым – мужественное и красивое, с маслянисто лоснившейся бронзовой кожей и мертвыми глазами цвета лунного света. Карис не знала, кем был тот Вестник, но его лицо преследовало ее до сих пор в кошмарах.

Ни одна тварь, ни одно живое существо не могло восстановиться из такого состояния. К добру ли, к худу ли, но мертвые Бхатума не возвращались.

Карис замедлила шаг и остановилась. Она добралась до границы Мирессы. День клонился к вечеру, и на поросшие кустарником холмы впереди уже пала тень. Если идти по этой дороге всю ночь, то в конце концов попадешь в Боазу.

Как он умер?

В налетевшем порыве холодного ветра ей почудился слабый привкус морской соли. Наверное, это просто воображение. Грудь Карис разъедало изнутри какое-то жгучее, ноющее чувство – не ощущение горя, а нечто более тихое и тяжелое.

Когда ей было десять, Оборо однажды вышел из себя и ударил ее. На повороте над лодочной станцией. Один-единственный раз. Кулак двенадцатилетнего паренька впечатался Карис в челюсть, и она отлетела назад. Не так уж было и больно, но он хотел причинить ей боль – она видела это в его глазах. До этого случая она ни разу не замечала у брата проявлений жестокости, и прошли годы, прежде чем она поняла, что в ней это тоже есть. Но едва его рука оторвалась от ее лица, как он побледнел до синевы и принялся извиняться, а потом разревелся. Прежде Оборо никогда не плакал. Она сидела рядом с ним на утесе, продуваемом всеми ветрами, он рыдал в голос, и никому из них не нужно было говорить ничего.

Тогда она любила его.

– Что мне сказать Виноле? – спросила она.

Короткая пауза. Когда Ферайн заговорил, голос его звучал подчеркнуто нейтрально – не понять, злится он, обижен или же безразличен.

– Правду, – ответил он.

– А что, если она попросится со мной?

– А ты хочешь, чтобы она поехала?

Плохая идея. Карис помотала головой:

– Нет, это было бы… нет.

– Тогда так ей и скажи.

– Как думаешь, она уедет? Сбежит домой в Сайкамит?

– Нет.

– Слишком увлечена исследованиями?

Ферайн продолжил тем же нейтральным тоном:

– Она многим рисковала, чтобы оказаться здесь. Чтобы помочь нам.

– Ты сердишься?

– С чего бы?

– Откуда мне знать, о чем ты думаешь.

– Я не сержусь. – Тень вздохнула. – Я… расстроен. Это не важно.

– Из-за меня?

– Карис, ты дрожишь. Пожалуйста, возвращайся в гостиницу.

Было не так уж и холодно. Но Ферайн казался усталым, поэтому она просто кивнула и повернула обратно. Загорались уличные фонари, мерцая бледной стеклянистой