у Аристотеля. Даже если подобные сравнения создают преувеличенное представление об интеллектуальной самобытности автора, жившего две тысячи лет назад, они полезны хотя бы для того, чтобы подчеркнуть: интуитивно, а возможно, и рационально Сыма Цянь понимал, что в истории нельзя обойтись одним-единственным подходом. Сложность событий и исторического процесса невозможно выразить в какой-то одной повествовательной манере: автору неизменно приходится комбинировать все перечисленные элементы. Для себя Сыма Цянь решил эту проблему следующим образом: он отказался от использования целостного нарратива в пяти основных разделах, представленных в энциклопедической форме и повествующих о календаре, религии и музыке, а также включающих жизнеописания. Говоря об этом, нам стоит иметь в виду, что до середины I тысячелетия н. э. в Китае не существовало понятия истории в современном смысле слова. В писаниях Сыма Цяня очень силен религиозный и мифический элемент. Не менее сильный акцент сделан и на этике. Собственно говоря, история выступает для него главным источником нравственности. На базовом уровне еще одним стимулом для автора была, по его собственному признанию, сыновняя почтительность‹‹10››. В великолепном пассаже, где Сыма Цянь рассуждает о ценности истории, он стремится донести память о своем незаслуженно униженном отце, пусть даже вкладываемые в уста родителя слова на самом деле принадлежат сыну.

После Второй мировой войны и холокоста Ханна Арендт писала, что добро в истории ограниченно, а зло нет. В Китае история в основном выдержана в оптимистическом ключе, даже если из нее следует, что беспорядок, жестокость и насилие кажутся более близкими к норме, чем периоды мира. По мнению Сыма Цяня, если зло и побеждает в краткосрочной перспективе, память о добрых деяниях, нравственных ценностях и справедливости передается благодаря записям историков. Следовательно, сохранение памяти является одновременно и нравственным долгом. Эти взгляды Сыма Цяня сформировались под сильным влиянием Конфуция с присущим ему акцентированием человечности и добродетельности. Жизнь самого Сыма и перенесенные им страдания, как и искренность его письма к Жэнь Аню, заставили последующие поколения принять его точку зрения.

Сыма оставил в наследство основополагающий текст, от которого будут отталкиваться все позднейшие китайские историки. Во-первых, благодаря ему появился концептуальный каркас, нормативное повествование о доисторических временах и о первых трех эпохах китайской истории (Ся, Шан, Чжоу), кропотливо реконструированное по данным доциньских источников, устной традиции и даже остаткам материальной культуры, включая ритуальные предметы из бронзы. Во-вторых, в нем была прописана история последовательно сменявших друг друга эпох, причем апогеем этой смены представлялась мирная эпоха Хань. Наконец, в-третьих, в труде была сформулирована идея нравственности как движущей силы исторического процесса. Отныне концептуально осмысленный путь Чжоу становился образцовым. В истории реализовывался ниспосланный самим Небом мандат на властвование. Делом же историка было выявление его в событиях прошлого и утверждение в качестве модели для будущего. Таким образом, для Сыма Цяня, как и для Конфуция, история становится путеводителем в мире настоящего; причем в Китае, как нигде больше, такой статус сохраняется за ней и поныне.

Жизнь под властью Хань: взгляд из деревни Чжэн

Удивительные археологические открытия, сделанные в последние годы, начали раскрывать перед нами подробности повседневной жизни людей в ханьскую эпоху. В то время Китай был аграрной цивилизацией, какой он и оставался почти до самого конца XX в. (еще в 1980-е гг. 80 % всего населения проживали в деревне, а сегодня это лишь 25 %). Жестокая эксплуатация крестьян в эпоху Цинь повлекла за собой широкое недовольство народных масс. Карательные меры, предусмотренные ханьским сводом законов, по сути, мало отличались от того, что мы видели в эпоху Цинь. Тем не менее ханьские государственные мужи предпринимали некоторые усилия, призванные облегчить жизнь сельских тружеников. Они снижали налог на землю, смягчали законы о принудительном труде, освобождали людей, которые были вынуждены продать себя в рабство во время масштабной смуты, сопровождавшей падение Цинь. Обнаружение новых документов позволяет нам увидеть быт этих крестьян в небывалых подробностях.

Во время раскопок кладбища ханьской эпохи, располагавшегося на берегах Янцзы неподалеку от Цзянлина в провинции Хубэй, была обнаружена могила человека по имени Чжан Янь, который умер в 153 г. до н. э. При жизни этот Чжан был землевладельцем и состоял на государственной службе в городке Цзянлинсянь. В его обязанности входил сбор налогов с окрестных крестьян. Как и у циньского чиновника, с которым мы познакомились ранее, у Чжана в могиле нашлись его рабочие документы, в том числе деревянные дощечки с административными отчетами. Среди них было отдельное собрание дощечек, объединенных названием «Амбарные записи деревни Чжэн». Это настоящая поземельная перепись, ничуть не менее увлекательная, чем фрагментарно сохранившиеся описания римских поместий или «Книга Судного дня» европейского Средневековья.

Деревня Чжэн находилась на правом, затопляемом наводнениями берегу Янцзы в том месте, где на севере провинции Хубэй река делает большой изгиб. В ханьскую эпоху это был регион сельскохозяйственного освоения. Расширялись системы ирригации, а для защиты от летних паводков строились новые речные дамбы. Люди, составлявшие основную рабочую силу, жили в деревнях и общинных хозяйствах, возделывая господскую землю. Землевладельцы получали поместья от императора в качестве вотчин, и какая-то часть этих площадей — так называемые частные поля — использовалась крестьянами для обеспечения себя и своих семей продовольствием. Среди обнаруженных бамбуковых планок были расписки в получении местными властями семян, выданных в заем 25 крестьянским семьям из деревни Чжэн. Как и все бедняки в человеческой истории, эти люди сначала трудились для того, чтобы накормить богатых, и лишь потом — чтобы поесть самим. В расписках указана площадь возделываемых земель и полная численность населения деревни, что позволяет нам на примере одной из сельских общин понять, как и чем жили простые люди в лучшие годы империи Хань.

Если не считать младенцев, 25 семейств деревни Чжэн насчитывали 105 человек, из которых 69 были пригодны для крестьянского труда. Помимо господских земель, часть урожая с которых шла на содержание рабочих рук, деревня располагала 617 му земли. Размер му мог варьироваться, но приблизительно был равен одной шестой акра. Таким образом, общая площадь пригодных для культивации земель в деревне Чжэн‹‹11›› составляла более ста акров. Но надел отдельной семьи составлял всего чуть менее 25 му, то есть около четырех акров. Если исходить из этих расчетов, то получается, что средний крестьянин ханьской эпохи владел весьма скромным, по западным меркам, земельным участком. Это особенно очевидно при сравнении с Древним Римом или англосаксонской Британией, где, пусть и в гораздо менее населенной стране, у отдельной семьи имелось 120 условных акров. При столь стесненных условиях повседневной жизни в ханьском