в которой они были почти невидимыми, он нарисовал им на огузках большие белые круги, чтобы охотники могли издалека их увидеть.

– Да. Там много мяса, хорошего жирного мяса, – знаками сказал я нашему другу, – но эта местность открыта для всех врагов, которые могут оказаться на этой равнине. Нам придется охотиться здесь, на равнине, если голод не вынудит нас к иному.

– Ты прав. Совершенно верно. Я и не думал, что вы подниметесь туда за толсторогами. Я только хотел, чтобы вы увидели, сколько их там, – знаками ответил он мне.

Мы поехали через лес, по звериной тропе, которая не отходила далеко от берега озера, и оказались на длинном узком мысу, далеко вдававшемся в озеро. Там мы привязали наших лошадей и продолжили путь пешком. Я шёл впереди, держа лук и стрелы, за мной Голубка, а Длинный Медведь шёл за нами, придерживая больную руку здоровой.

Пройдя по мысу, мы заметили, что следы дичи стали чаще появляться, когда мы приблизились к устью ручья, протекавшего по длинной долине на юго-западе. Следы лосей и оленей в этом сосняке пересекались, как нити в паутине. Я шел очень медленно, на каждом шагу ожидаяувидеть прямо перед собой какое-нибудь животное, но, как ни странно, на глаза нам не попалось ни одно животное, ни даже птица. Прямо перед нами возвышалась гора Поднимающегося Бизона, нижняя часть ее склонов поросла густым лесом, а выше голые скалистые склоны вонзались в синее небо. Тут и там на ее утесах были белые козлы, некоторые отдыхали, другие паслись, но, как я сказал Голубке, лучше было бы мясо даже старых бизонов, чем их мясо – жесткое, грубое, с сильным запахом мускуса. Правда, я действительно хотел бы добыть две или три козлиных шкуры с густым мехом для своей лежанки, но для этого у меня впереди еще было всё долгое лето.

Я не хотел пересекать ручей, и пошел вдоль него по звериной тропе, так сильно утоптанной, что лошадиные копыта не оставляли на ней следов. Я заметил, что все кусты красной ивы по берегам ручья были лишены молодых побегов – это была любимая пища лосей. Я шёл еще медленнее и осторожнее, потому что чувствовал, что там, где очень много животных ходили и кормились минувшей ночью, некоторые из них непременно окажутся рядом. Мы немного прошли по тропе, которая привела нас к верхней частивозвышения, поросшей редким лесом, у подножия которого была узкая полоска прерии, которая раньше была дном бобрового пруда. В его центре был большой родник, окруженный поясом кустарника – густым ивняком в человеческий рост высотой, и, посмотрев на них, мы увидели, что некоторые из ив на внешнем левом краю кустарника вдруг задрожали. Мы не могли видеть, что заставило их дрожать, но знали: там под ними лежит какое-то животное, вероятно рогатое и встряхивает головой, чтобы отогнать надоедливых мух.

– Мясо, под теми ивами есть хорошее мясо, – сказал я Голубке. Потом мы увидели еще три места, где дрожал кустарник. Я был рад. Я обернулся и сказал моим компаньонам словами и знаками:

– Там отдыхает целое стадо. Пойдёмте к краю леса, а потом я возьму лук со стрелами и убью нескольких из них.

– Я пойду с тобой и застрелю одного, – сказала Голубка.

– Нет! Никаких выстрелов в этой долине, если нет крайней необходимости, – сказал я ей, и она скорчила гримасу, тряхнула головой и отвернулась.

– Если ты так жаждешь крови, пожалуйста! Возьми мой лук и стрелы и давай! – прорычал я.

Она развернулась и уставилась на меня горящими глазами:

– Ты прекрасно знаешь, что я это не могу. У меня нет ни силы, ни умения стрелять из лука. А ты просто жадина, сам хочешь убить всю добычу, как тебе не стыдно! Один выстрел не…

Она не закончила, что хотела сказать, потому что в этот момент обернулась и увидела Длинного Медведя, который смотрел на нее так огорченно и с такой жалостью! И гнев оставил ее так же быстро, как и овладел ею. Со слезами на глазах она снова повернулась и побежала ко мне, крича:

– О, какая же я гадкая! Прости меня, почти-брат! Я буду хорошей, – и поцеловала меня.

– Тише! Ты распугаешь дичь! Ничего страшного. Ты – моя любимая почти-сестра, – сказал я ей.

Но, спускаясь с холма, я чувствовал, что что-то не так. Никогда прежде Голубка не говорила мне таких злых слов. Я такого не заслужил. Мне самому было гораздо приятнее смотреть, как она убивает дичь, чем убивать самому, и если бы я не боялся, что звук выстрела привлечёт случайно оказавшийся рядом военный отряд, я позволил бы ей застрелить столько дичи, сколько было нужно для всех наших трех вигвамов.

Мы скоро достигли нижней части склона и края леса, осмотрели окружавшие родник ивы и увидели, что они снова дрожат в нескольких местах: дичь все ещё была там. Я велел товарищам оставаться на месте, а сам опустился на четвереньки и пополз, укрытый высокой травой. Лук и стрелу я держал в левой руке, а в зубах держал еще четыре стрелы. Ветер был тихий и дул мне в лицо. Я думал, что, двигаясь очень медленно и тихо, я смогу подобраться к дичи поближе, застрелить первое животное там, где оно лежит, второе – когда оно поднимется на ноги, а третье – когда остальные побегут от меня.

От леса до ив было недалеко, не больше ста шагов. Когда я прополз половину пути, я услышал сзади, откуда полз, крик совы.

– Странно, что сова кричит днем; это может быть знаком неудачи, – сказал я себе и прислушался; второй крик прозвучал почти сразу, и мои уши подсказали мне, что это кричала не сова, а Голубка или Длинный Медведь пытаются так привлечь мое внимание, не спугнув при этом дичь, которая прячется в ивах. Я медленно поднялся, так чтобы мои голова и плечи оказались над травой, и посмотрел на них; они указывали на какое-то место на полпути между ивами и ручьем. Я посмотрел туда и увидел, как высокая трава колышется, как будто что-то медленно движется сквозь нее по направлению к ивам. Я решил, что это была пума или волк, идущие по следу дичи, лежавшей в кустах. Я рассердился. Я не хотел, чтобы мне помешали добыть выслеженную дичь. Я снова встал на четвереньки и пополз – но не к ивам, а направо, чтобы перехватить своего соперника и спугнуть его, кто бы это ни был. Он был вдвое дальше от ив,