Мне, блять, так больно. — Я указываю на свою грудь, зная, что он не видит, потому что не может повернуть голову, но это неважно. Эта речь больше для меня, чем для него. Мне нужно высказать свою боль, вместо того чтобы притворяться, что её нет, позволив ей гноиться внутри. — Я так старалась двигаться дальше. Жить нормальной жизнью. Но моё прошлое преследует меня, папа. Куда я ни повернусь, повсюду другой ты, поджидающий, чтобы снова причинить мне боль. — Я вытираю щёки рукавом, но слёз становится только больше. — Я больше не могу этого выносить. Моя сила не безгранична. Есть предел тому, сколько я могу выдержать. Ты слышишь меня? Я так близка к тому, чтобы сорваться в пропасть, и это пугает меня. — Глубоко вдохнув, я всхлипываю, проводя большим пальцем по тыльной стороне его руки. — Пора отпускать, папа. Мне нужно отпустить.

Пока эти слова витают в воздухе, я приподнимаю его голову ладонью и убираю подушку из-за него. Он снова булькает, громко протестуя.

Разве не смешно, что даже сейчас, будучи оболочкой своего прежнего «я», он всё ещё хочет жить? Существовать.

Но тогда он и не подумал о том, чтобы украсть мою жизнь. Убить меня изнутри.

— Тш-ш-ш сейчас. Всё хорошо. Скоро всё закончится. — Я взбираюсь на кровать, сажусь верхом на него и прижимаю подушку к его лицу. Это не занимает много времени. Пока его жизнь ускользает, я позволяю разуму уплыть, вспоминая все те случаи, когда он пробирался в мою спальню ночью, и бесчисленные ночи, когда он выставлял меня перед своими друзьями и позволял им заниматься мной по очереди.

Свобода сладка на вкус, когда она наконец проносится по моей душе, словно ангел мщения.

Я откидываюсь, сжимая подушку в руках, и смотрю на его лицо. Его пустые глаза уставлены в ничто.

Бульканье наконец прекратилось, и тишина воцарилась в последний раз.

Всё кончено.

И в наступившей тишине я позволяю себе сломаться, уткнувшись лицом в шею отца и сжимая его подушку в руках у своей ноющей груди, оплакивая любовь и безопасность, которые мне так и не были предложены.

Ради сломленной девочки.

Когда рыдания наконец стихают, как и его дыхание ранее, я аккуратно кладу подушку обратно ему под голову. Затем возвращаюсь в свою спальню и распахиваю занавески, позволяя солнцу разогнать тьму. Я в последний раз оплакивала своё прошлое.

Я снова, блять, новенькая.

28

Саванна

— Когда твоя мама впервые начала тебя обижать?

— Мои самые ранние воспоминания — это то, как мама унижала меня: вешала на шкафы замки, чтобы я не рылся в поисках еды, или по несколько дней не меняла мне подгузник. Она была очень изобретательна в наказаниях.

— И никто не знал?

— Никому не было дела.

Рука опускается мне на плечо, и я чуть ли не подпрыгиваю на месте от испуга. Я срываю наушники и пытаюсь шлёпнуть Эллиота по руке, но он ловко уворачивается.

— Я же просила! Не подкрадывайся ко мне так.

Он выглядит не то чтобы раскаивающимся, но и его самодовольный вид тоже куда-то пропал. К моему раздражению, он усаживается своей задницей прямо на мой стол, рядом с ноутбуком, и захлопывает крышку. Я слишком устала для этого.

Облокотившись на подлокотник кресла, я потираю переносицу и смотрю на него.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом.

А, это… Весь день ко мне подходят коллеги и выражают соболезнования.

— Я слышал, он умер во сне?

Я издаю согласный звук и тихо вздыхаю.

— Как там дела с серийным убийцей?

— С прошлой недели новых убийств не было.

— Должно быть, тебе уже нечего печатать в ежедневных выпусках.

Я могу себе представить, как Джеймс постоянно сидит у него на шее, требуя новый материал. Я прямо слышу его голос у себя в голове: «Держи руку на пульсе. Делай материал интересным. Если не можешь найти новую информацию, немного изогни истину».

По крайней мере, сегодня, после смерти моего отца, он проявил достаточно такта и оставил меня в покое.

Эллиот пожимает плечами, смахивая невидимую пылинку с брюк.

— Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай знать.

Я хмурюсь.

— Мне не нравится эта твоя добрая версия.

— Твой отец только что умер. Я могу снова стать мудаком на следующей неделе. — На выходе он кладёт мне руку на плечо, и я тяжело выдыхаю.

Завтра я еду в тюрьму. Что, если Робби ещё не вышел из карцера? Что, если Миллер снова подставит меня? Так или иначе, он прижмёт меня к стенке, прежде чем я успею уйти. Он уже распробовал вкус плоти и вернётся за добавкой.

Позади меня в перегородке кабинки раздаётся стук. Жанин неуверенно улыбается мне.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете. Это, эм-м… срочно.

Я насупливаюсь, встаю и оставляю кресло медленно вращаться позади себя, следуя за ней в главный зал.

— Ты не знаешь, по какому поводу? — спрашиваю я, чтобы прощупать почву. Жанин ведёт себя необычно нервно.

Её улыбка извиняющаяся, но она молчит.

Странно…

Вообще, весь офис затих. Из-за перегородок по всей комнате за мной следят глаза, а Грейс, стоящая у кофемашины, отводит взгляд, когда я ловлю её взгляд.

Это чертовски странно.

Я вхожу в кабинет Джеймса и замираю на месте как вкопанная.

Возле стола стоят два детектива, сложив руки перед собой.

— Присаживайся, — говорит мне Джеймс.

Я медленно подхожу, не сводя глаз с копов. Я опускаюсь на стул, и Джеймс бросает взгляд на детективов, прежде чем провести рукой по поседевшей бороде. Он указывает на мужчину слева от меня, одетого в брюки и серую рубашку на пуговицах.

— Не представитесь?

— Мисс Кэмпбелл. Я детектив Чепмен, а это мой коллега, детектив Брим.

Они знают, что это я убила своего отца, и теперь они здесь, чтобы арестовать меня.

Моё сердце начинает яростно колотиться, но снаружи я спокойна, как озеро. Я молчу, ожидая, когда они продолжат.

Они переглядываются, и затем детектив Чепмен присаживается на корточки передо мной и смотрит мне прямо в глаза.

— Робби Хэммонд сбежал из тюрьмы ранним утром, и мы полагаем, что вы в неминуемой опасности.

У меня сердце падает, а может, взлетает. Я не знаю. Эмоции разом накатывают на меня, их слишком много, чтобы разобрать, — волнение, предвкушение, тревога, страх.

— Он сбежал?

Чепмен кивает.

Я часто моргаю и смотрю на Джеймса. Он выглядит почти извиняющимся, как будто это его вина.

С губ срывается слово:

— Как?

Я снова смотрю на Чепмена.

— Он убил двух тюремных охранников