— Ты красивая, когда плачешь.

У меня даже сил нет, чтобы бросить на него злой взгляд. Впервые я просто сломлена.

— Не всё так плохо, детка. Я здесь, чтобы позаботиться о тебе.

— Нет… — Это слово срывается с моих губ, едва слышный сломленный шёпот.

Его пальцы впиваются в мой подбородок, и он принуждает меня смотреть на него, когда я пытаюсь взглянуть в окно на тощие деревья.

Они так прекрасны, качаясь на ветру, тишина окутывает их кривые ветви.

— Смотри на меня.

Я смотрю. Какой у меня ещё выбор? Он разыграл свои карты.

— Я почувствовал некоторое нежелание с твоей стороны на прошлой неделе, и мне нужно было, чтобы ты поняла, кто здесь главный, детка. Жизнь Хэммонда в моей власти, и если ты хочешь снова увидеть его, если хочешь спать спокойно по ночам, зная, что у Хэммонда есть доступ к еде по расписанию и телевизору, или даже к той потрёпанной книжке в мягкой обложке, которую он так любит, тогда ты раздвинешь для меня ноги.

Когда я пытаюсь высвободить подбородок, он хватает меня всей ладонью и впивается пальцами в щёки.

Он наклоняется и рычит мне в лицо:

— Смотри на меня, шлюха. За каждую жалкую слезу, что ты прольёшь, я добавлю ему лишний день в карцере и отниму один приём пищи.

Он отпускает меня, дёргает за руку, заставляя встать, и перегибает через стол. Я даже не сопротивляюсь, когда он стаскивает с меня штаны и трусы. Я знаю, он выполнит своё обещание. Последние дни Хэммонда на этой земле драгоценны для него, и мысль о том, что он, возможно, никогда больше не вдохнёт свежего воздуха на воле, душит меня сильнее, чем тугая хватка Миллера на моей шее.

Миллер расстёгивает ширинку, и брюки падают ему на щиколотки.

Я уперлась в стену, оперевшись руками на край стола, и отшатнулась, когда Миллер вторгся в мое тело и разум своим особым брендом зла.

Я просто дырка. Меня здесь нет. Я где-то далеко, сижу рядом с одиноким осуждённым человеком с измученной душой в темноте. Он смотрит на меня своими печальными голубыми глазами, едва видимыми в полумраке, а я провожу костяшками пальцев по его щеке с щетиной, шепча: «Я твоя».

«Я отомщу за тебя, детка. Просто продержись ещё немного».

Я заставляю его замолчать, водя пальцами по щетине, поражаясь тому, как моё сердце бьётся чаще от её ощущения под кончиками пальцев. Мои пальцы скользят по его верхней губе, и я поднимаю взгляд.

Он ловит моё запястье, наклоняется и покрывает мою челюсть нежными поцелуями. Я едва могу дышать, ресницы трепещут, а он шепчет мне на ухо: «Я здесь, детка. Это я, кого ты чувствуешь. Всегда я».

«Мне страшно», — признаюсь я, пока он успокаивающе проводит большим пальцем по точке пульса на моём запястье.

Его губы вновь скользят по краю моей челюсти и ниже подбородка. Он целует меня в губы, его губы идеально совпадают с моими. «Не бойся, детка. Бояться нечего. Я позабочусь о тебе. Просто продержись для меня ещё немного».

— Блять, какая тугая, — хрипит Миллер, кончая.

«Так вот каково это — умирать?» — спрашиваю я Робби, который заставляет меня замолчать очередным поцелуем.

«Я верну тебя с того света снова, обещаю».

Резкий шлепок по моей голой заднице, затем сперма стекает по моим бёдрам, с каждой секундой становясь всё холоднее.

Миллер засовывает свой член обратно в штаны.

— Я подожду за дверью, пока ты приведешь себя в порядок.

Он оставляет меня здесь, согнутую над столом, с истекающим кровью сердцем, льющейся на пол красной рекой.

Он и сам убийца, по-своему.

Я дышу, но внутри я мертва.

За окном деревья продолжают свой мирный танец, их корни простираются далеко и широко под этой преисподней на земле.

Я звоню на работу и говорю, что больна, и провожу три дня в растительном состоянии, как мой отец внизу. Я не двигаюсь. Я не думаю. Я просто смотрю в щель между занавесками, где лучик солнца угрожает впустить свет в мою затемнённую спальню. Мне нужно укрыться в тенях, что окутывают меня чернотой, пока я залечиваю своё разбитое сердце.

У меня больше нет плюшевого мишки, которого можно обнять. Он там, на столе в старом трейлере Робби, если только какой-нибудь пацан с баллончиком краски не швырнул его на грязный пол. Может, ему суждено сгнить среди обломков и битого стекла, как прошлому Робби?

На четвёртый день я волочу себя из постели и тяжёлыми шагами спускаюсь по скрипучим ступеням на первый этаж, где мой отец смотрит повторы какого-то мыла. Я, блять, без понятия. Я не спускалась сюда несколько дней. Мой персиковый халат не завязан, небрежно накинут поверх хлопковых шорт и серой футболки, и пояс волочится за мной по полу, когда я поворачиваю за угол в гостиную. Я собрала волосы в пучок несколько дней назад, но теперь он растрепался и свисает наполовину.

Я останавливаюсь в дверном проёме и смотрю на отца. Мне так противен его вид. Каждый день, что он дышит, — это напоминание об аде, через который он меня провёл, только чтобы его заменил другой монстр.

Пробравшись глубже в комнату, я слышу, как половицы скрипят под моими ногами в носках. Папа издаёт булькающий звук в горле — единственный знак, что он осознаёт моё присутствие.

Я в двух шагах от кровати, когда останавливаюсь.

Я всегда испытывала к отцу что-то особенное. Злость. Печаль. Сожаление. Теперь я не чувствую ничего.

— Папа… — Я подхожу к кровати и долго смотрю на его морщинистую руку, прежде чем осторожно протянуть свою и провести пальцами по её тыльной стороне, очерчивая карту вен. — Я знаю, ты знаешь, что я сделала. — Взяв его руку в свою, я скольжу взглядом по его лицу. Он больше никогда не посмотрит на меня. Его глаза всегда зафиксированы в одном положении. — Мне не жаль, и я не сожалею об этом. О чём я сожалею, так это о том, что не довела дело до конца.

Впервые его бульканье прекратилось. Он молча слушает. Потребовались годы, но наконец-то я получила его внимание. Может, впервые он услышит то, что я хочу сказать.

— Ты причинил мне боль, папа. Ты и твои друзья сломали меня, и я думала, что исцелилась. Но, папа… — Слёзы жгут и колют глаза. — Я не исцелилась. Я даже не близка к исцелению. Мне больно, папа.