время до следующей встречи с Хэммондом, мне нужно, чтобы ты сегодня сопровождала Эллиота. Его проект оказался куда масштабнее, чем мы предполагали. Ему понадобится вся возможная помощь в документировании этой истории по мере её развития.

Мой рот открывается. Плечи Эллиота дёргаются рядом со мной.

— Тебе стоило просто сказать ему, что у тебя проблемы с историей, — говорит Эллиот, отъезжая от обочины.

Я отрываю взгляд от его безупречного заднего сиденья и замечаю освежитель воздуха — жёлтую ёлочку.

— Мы оба знаем, что он уволит меня, если я буду честной.

— Ты ошибаешься, — Эллиот бросает взгляд в зеркало заднего вида. — Он не может тебя уволить. Не когда Хэммонд не допускает к себе никого, кроме тебя. Теперь тебе придётся весь день таскаться за мной вместо работы над той статьёй, которую ты, как мы оба знаем, даже не начала.

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь, что я не начала?

Он смотрит на меня.

— Ты начала?

— Ну, нет… — Когда его улыбка растёт, я торопливо добавляю: — Но ты не мог этого знать.

— Ты всё делаешь в последний момент.

Скрестив руки, я корчу рожицу.

— Может, я и не самый организованный человек.

— «Организованный» — это слово, которого вообще нет в твоём словарном запасе. Ты видела свой рабочий стол? Это готовящаяся биологическая угроза. И это ещё не всё — ты до сих пор используешь кассетный диктофон, будто это семидесятые.

— Что не так с моим диктофоном?

Эллиот обгоняет красный Hyundai, одной рукой на рычаге переключения передач, а другой свободно лежащей на руле.

— Он мне нравится, — продолжаю я, защищая свои древние технологии. — Мы не все можем быть такими, как ты.

— Как я? — Его изумрудные глаза сверкают от смеха. — А какой я?

— Ты, во-первых, слишком успешный. Вечно пытаешься украсть мои истории.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я перебиваю:

— Ты настолько организован, что я даже дышать в твоём пространстве боюсь. Твоя машина пропахла чистящими средствами, и твой офис, кстати, тоже. Твои волосы… Ну, блин… Сколько времени у тебя уходит, чтобы эти кудри выглядели так?

— У тебя очень много мнений. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

— И твоя одежда, — продолжаю я. — Ты репортёр или работник с Уолл-стрит?

— Ты закончила?

Я тяжело вздыхаю.

— Прости. В последнее время я под большим давлением.

— Я с радостью возьму твою историю на себя.

— Пошёл ты.

Он смеётся, и мои губы тоже дрогнули.

Остаток пути мы едем в комфортном молчании. Я пока не прониклась к Эллиоту симпатией, но по крайней мере он не ведёт себя как мудак. Однако рядом с ним меня что-то настораживает. Он слишком идеален. Слишком контролирует себя.

В отличие от меня. Я больше не контролирую себя вообще. Я с трудом узнаю женщину в зеркале. Она как новорождённая, но в то же время древняя. Я знаю её, но она мне чужая.

Я закрываю глаза, погружаясь в мысли и чувства. Всё — полный бардак. Я сижу в машине со своим заклятым врагом, а мужчина, о котором я не могу перестать думать — тот самый, перед которым я опустилась на колени и предала собственную душу, чтобы защитить его, — теперь идёт на смертельную инъекцию. В довершение всего, кто-то знает мой секрет. Именно поэтому эта вещь была оставлена на кухонном столе, чтобы я её нашла. Я перебирала всё в голове. Единственный человек, у которого есть ключи от дома, — это Шарлотта.

Нет. Это не она.

— Мы приехали. — Эллиот глушит двигатель и открывает дверь.

Подняв голову с подголовника, я оглядываюсь.

— Отсюда идти минут десять, — говорит Эллиот, выходя из машины.

Я присоединяюсь к нему под ослепительным солнцем, снег хрустит под моими зимними ботинками.

Он достаёт сумку из багажника, перекидывает её через плечо и идёт вперёд, ожидая, что я последую за ним.

Вскоре становится понятно, почему мы припарковались так далеко. Это место кишит репортёрами, полицией и любопытными зеваками. Эллиоту приходится уговаривать очень сердитого офицера впереди, который потратил большую часть дня, отгоняя публику.

Надо отдать Эллиоту должное. Каким бы невыносимым он ни был, он эффективен — знает, куда втиснуться, чтобы сделать лучшие снимки. Я тоже делаю несколько фотографий, но мои навыки в этом деле не то чтобы выдающиеся. Писать — вот где я сияю.

— Я хотел бы подобраться ближе к месту преступления, — ворчит Эллиот. — Они никого близко не подпускают, но у меня есть вот это… — Он нажимает несколько кнопок на камере и показывает мне фотографию пятен крови на снегу.

Я хмурю брови.

— Полиция знает об этом?

Эллиот пожимает плечами, уже высматривая, кого бы ещё опросить. Меня отталкивает в сторону, когда мимо проходит криминалист в белом костюме и защитных очках.

— Попробуй вытянуть информацию у того офицера, — указывает Эллиот на мужчину с усами и авиаторами, будто мы в плохом полицейском фильме.

Я оборачиваюсь, чтобы ответить, но Эллиота уже нет. Похоже, мне придётся опрашивать человека на другом конце поля.

Подойдя, я одариваю его своей лучшей улыбкой, наблюдая, как его усы дёргаются, когда он шмыгает носом.

— Здравствуйте, я Саванна из «Atley Hill News».

Он работает челюстью, жуя жвачку так, будто соревнуется за приз.

— Вы не слишком молоды для репортёра?

Моя улыбка теперь не такая дружелюбная.

— Хорошие гены. Что вы можете рассказать об убийстве?

— То же самое, что я сказал пятидесяти репортёрам до вас. — Он приспускает очки по переносице и смотрит на меня. — Женщина, двадцать с небольшим. Прохожий нашёл её голову, свисающую с моста.

Я моргаю, затем быстро достаю блокнот из кармана.

Офицер выглядит не впечатлённым.

Наконец я вытаскиваю его и начинаю лихорадочно писать.

— А остальное тело?

— Всё ещё не найдено.

Я замираю.

— Не найдено?

Его пухлая куртка шуршит, когда он указывает кожаной перчаткой в сторону берега под мостом. Белый тент скрывает его от глаз.

— Он отрезал голову там. Мерзкое дело. Много крови.

Моё сердце тяжело стучит, когда я снова смотрю на офицера. Я прочищаю горло, пытаясь собраться с мыслями.

— На земле снег. Если он унёс тело, что очевидно, раз его здесь нет… — Я болтаю. — Разве не должно быть кровавых следов или капель, ведущих от места преступления?

— Скорее всего, он завернул тело в ткань, чтобы скрыть следы.

— А следы обуви?

— Утром шёл снег, прежде чем голову обнаружили. — Он наклоняется ближе, будто делится секретом, и я задерживаю дыхание, поражённая возбуждением в его глазах. — У нас есть основания полагать, что он вводит следователей в заблуждение.

— Каким образом?

— Использует обувь, которая ему велика, чтобы затруднить его профилирование.

Мои глаза