От следующего удара по щеке стало больно. Затем она царапнула меня, до крови. Всё равно я ничего не сделал.

Мама начала смеяться — холодный, жестокий звук, который преследовал меня в кошмарах.

— О, ты только посмотри на себя.

Мои глаза распахнулись, когда её рука сжала мой член.

— Такой твёрдый.

Дыша через подступающую ярость, отвратительную ненависть, что прожигала каждую вену в моём теле, я молчал. Мама заметила, как раздулись мои ноздри, но я не стал ждать, пока она просунет руку внутрь моих боксёров.

Я оттолкнул её и направился прямиком в спальню — её спальню — где моя одежда лежала кучей на полу. Мама влетела вслед за мной, её глаза дико блестели от ужаса, которого я раньше никогда не видел.

Она понимала, что это конец.

— Не уходи. — Её голос дрожал и срывался. — Не бросай меня.

Игнорируя животную боль в её голосе, я натянул свои грязные джинсы и застегнул ширинку. Мне было плевать, выживу я или умру. Я лучше буду спать под мостом, чем останусь в этой долбаной дыре ещё на мгновение.

Я никогда не смогу её спасти.

Теперь мне нужно было спасать себя и молиться, что ещё не слишком поздно.

— Робби, — она попыталась снова, приближаясь, пока я наклонялся за своим чёрным худи. — Мамочка простит, ладно?

Я просунул голову в горловину, продев руки в рукава, и натянул худи на напряжённый пресс.

— Ты опоздала на шестнадцать лет, мам. — Даже сейчас было больно это говорить, как бы сильно я её ни ненавидел.

— Пожалуйста! — Она ухватилась за мою руку, её ободранные ногти зацепились за ткань, пока я пробирался мимо неё в дверях. — Ты мне нужен, Робби! Я не могу без тебя жить.

Я фыркнул и зашагал по короткому коридору на кухню. Мои кроссовки стояли у входной двери — единственная аккуратно стоящая вещь в этой дыре. Я поднял их и начал натягивать, подпрыгивая на одной ноге, пока мама рыдала, словно я вырвал её сердце из груди.

Выпрямившись, я бросил на неё последний взгляд. Взгляд, в котором между нами было сказано всё.

Я устал защищать её и оправдывать то зло, что в ней было. Она была сломана не меньше меня, но я таким не рождался. Нет. Это она во всём виновата.

— Я люблю тебя…

Вот они. Слова, которые я мечтал услышать всю свою жизнь.

Мышца на скуле дёрнулась, я прервал зрительный контакт и опустил взгляд на пол, уставившись на окурок. Всего три простых слова — и она меня прикончила. А вот и она сама, похожая на щепку, с жёлтой дряблой кожей от многолетнего употребления наркотиков и с моей липкой спермой между оголённых бёдер.

Это было неправильно.

Больно.

Я не мог больше на неё смотреть, так что просто прошептал: «Прощай, мама», — и вышел, не обернувшись ни разу.

Голоса замолкли, притихшие на какое-то время, и я с облегчением выдохнул, натянул тёмный капюшон на голову и зашагал по дороге, не имея направления. Не имело значения. Я наконец-то был свободен.

27

Саванна

Страшно, но я не могу перестать улыбаться.

Я кладу диктофон на стол, поправляю его, стараясь установить идеально ровно, больше чтобы занять себя в ожидании, чем из-за реальной необходимости. Я нервничаю, но не по обычным причинам. Я не могу дождаться, когда снова увижу Робби — впервые с тех пор, как он устроил мне тот незабываемый урок оральных ласк прямо на этом столе на прошлой неделе. Воспоминание заставляет мои щёки гореть, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы не расплыться в глупой улыбке, когда Робби войдёт.

Я и правда дура, влюбившаяся в приговорённого к смерти.

Я вздыхаю, глядя в окно слева от меня. Снова прекрасный, безветренный зимний день. Голые тощие деревья колышутся на ветру, а солнце играет бликами на снегу, укрывшем площадки для отдыха снаружи. Каждая из них — клетка в заборе, словно предназначена для собственного опасного тигра, расхаживающего по цирковой арене. Безумие думать, что заключённым даже не разрешают проводить время вместе без решёток, разделяющих их в таком месте повышенной безопасности.

Мои глаза скользят по маленькой комнате, в которой я нахожусь. Одинокий стол, пустой стул напротив. Голые белые стены и одинокие часы над дверью.

После стольких недель, проведённых в этой комнате, их тиканье стало источником утешения, напоминая, что Робби всё ещё жив. У него ещё есть время.

У нас ещё есть время.

Глядя на свои руки на коленях, я ругаю себя. Я готовлю своё сердце к разбитию. Будь я умной женщиной, а я нет, я бы собрала свою сумку и ушла. Я уже слишком глубоко в этом. Поезд давно ушёл, и я теперь не в состоянии написать беспристрастную статью о Робби. Но он хочет, чтобы я была здесь, так что я здесь, позволяя ему покорять меня своей редкой улыбкой, которая рассеивает удушающую тьму этого места, словно свеча в безнадёжной ночи, в то время как он играет с моими собственными тенями тщательно подобранными словами и взглядами.

Я в полной жопе.

Мои несущиеся мысли обрываются, когда дверь открывается, и моё лицо озаряется, несмотря на все внушения, которые я себе читала по дороге сюда. Я беспомощна перед лицом своих вышедших из-под контроля эмоций.

Но входит не Робби.

Входит мой собственный кошмар.

Моя улыбка гаснет, и я замираю на стуле. Этого не может быть. Мои кошмары не выползают из-под кровати после того, как я изгнала их в тот судьбоносный день.

Я больше не та испуганная маленькая девочка. Я отказываюсь ею быть.

Но глаза всё равно наполняются слезами, когда офицер Миллер закрывает дверь и поворачивает ключ. Я знаю, что он сейчас скажет, ещё до того, как он произнесёт это.

Его ключи бренчат у пояса, и он с показной медленностью, размеренными шагами приближается ко мне, похожий на кота, съевшего канарейку.

— Хэммонд не сможет принять тебя сегодня. Он проводит столь необходимое время в карцере.

Нет…

Моя голова мотается в отрицании.

Нет… Робби обещал убить его. Я пометила Миллера для жнеца. Я оставила свою помаду на его шее.

Я отсосала у него, чтобы обезопасить Хэммонда. Я опустилась на колени перед очередным больным и ублюдковатым мужчиной, хотя клялась себе не позволять никому заставлять меня чувствовать себя той маленькой девочкой, у которой отняли плюшевого мишку. И вот я здесь, дрожа как осиновый лист.

Миллер отводит мои волосы