Офицер достаёт зубочистку из кармана. Я едва сдерживаюсь от глазного вращения — настолько это клишировано. Но, может, и я клиширована? Молодой наивный репортёр, который выпрашивает информацию, чтобы впечатлить босса.

Я уже надоела сама себя.

— Как они определили, что убийца носит обувь не по размеру?

— Ну… — Зубочистка двигается у него во рту, прежде чем он усмехается. Вынув её, он говорит: — По распределению веса на отпечатке подошвы. Хотя утренний снег не помог криминалистам, у нас достаточно данных для сравнения с отпечатками с предыдущих мест убийств.

Я пишу быстро, кивая.

— И он эскалирует, верно? — Я поднимаю взгляд. — Убийства учащаются. Становятся более изощрёнными.

— Верно.

— Он инсценирует сцену. — Я указываю на мост за его спиной, окидывая взглядом хаос из людей, собак-ищеек и камер. — Это то, чего он жаждет. Дело не в убийствах. Убийства — это средство. Он хочет славы. Освещения. — Мои глаза загораются, хотя по спине бежит холодок. — Спорю, он здесь. Он не хотел бы пропустить это. Не после того, как устроил всё так… чтобы создать этот хаос.

Брови офицера взлетают выше очков.

— Подумайте. Убийства не сексуально мотивированы. Он не получает садистского удовольствия, как, например, Робби Хэммонд. Он душит их, верно? Кажется, я читала… — Я больше говорю сама с собой. — Зачем ему так тщательно инсценировать место преступления, если не для того, чтобы его заметили? Спорю, ему нравится подготовка. Ожидание того, что произойдёт. Новостные сводки. Страх, который эти преступления вселяют в людей. Он не стал бы так стараться, чтобы просто сидеть дома и смотреть это по телевизору. Говорю вам — он здесь, наслаждается зрелищем.

— Вы уверены, что не ошиблись профессией, мэм? — спрашивает офицер, когда подходит Эллиот.

Моя грудь распирает от его комплимента.

— Репортёры тоже профилировщики.

— Что выяснила? — спрашивает Эллиот, бросая взгляд на офицера.

— Убийца носит обувь не по размеру, чтобы скрыть свою личность.

Бровь Эллиота взлетает, а офицер прочищает горло.

— Мэм, мне не следовало говорить вам этого. Эта информация ещё не раскрыта публике, так как может помешать расследованию.

— Это не для печати. Поняла.

— Ваша подруга-репортёр ошиблась профессией, — говорит он Эллиоту. — Ей бы больше подошла работа профилировщика.

Эллиот переводит взгляд между нами, сдерживая смех.

— У неё есть интересные теории, — продолжает офицер. — По её мнению, убийца сейчас в толпе.

Кровь отливает от лица Эллиота. Он комично моргает на офицера, затем осматривает мост и окрестности.

— Ты в безопасности, — шучу я. — Кстати, ты рассказал им про кровь, которую нашёл?

Эллиот резко поворачивается ко мне.

— Ах, да. — Он уводит офицера к пятнам крови, а я позволяю своему взгляду скользить по толпе. Вот чем я хочу заниматься, когда закончится история с Хэммондом. Распутывать улики и использовать все свои репортёрские навыки в поле.

Моё сердце не вовлечено в это снежное пространство под сломанным фонарём. Не так, как когда я сижу напротив самого загадочного человека, которого когда-либо видела.

Тяжёлая, удушающая грусть оседает на груди, когда я позволяю мыслям унестись к тому дню, когда мне больше не придётся сидеть напротив него и слушать каждый глубокий звук его голоса.

Я упираюсь носком ботинка в свежий снег, сдерживая слёзы. Мои замёрзшие пальцы горят в карманах — жёсткое напоминание, что нужно купить перчатки. В голове всплывают образы улыбки Хэммонда. Я — безнадёжный случай, готовая умереть за шанс увидеть её снова. Удостоиться редкой ямочки, от которой моё сердце пропускает удары. Спорю, немногие заставляют Хэммонда улыбаться. По-настоящему улыбаться. На моих бёдрах до сих пор остались жёлтые следы от его татуированных пальцев.

Я падаю.

Так сильно падаю.

26

Робби

16 лет

Убить. Убить. Убить. Покончить с ней. Положить конец страданиям.

Эти мысли звучали в голове всё громче с каждым днём, возникая, когда я меньше всего ожидал, призывая дать отпор. Чтобы заткнуть её раз и навсегда. Показать, что у неё больше нет власти надо мной.

Но это была ложь. Вся власть была у мамы. Я был как тот заброшенный пёс, который отказывается уходить от хозяина, надеясь и молясь, что его полюбят. Но не полюбит. Мама никогда не изменится.

И всё же, даже после всего детства, полного жестокого обращения, было больно смотреть, как она угасает в этом трейлере. Я хотел её спасти.

Я хотел её убить.

Блять.

Я тряхнул головой, пытаясь изгнать голоса, которые не умолкали, и открыл холодильник в поисках чего-нибудь съестного. Он был пуст, если не считать пачку пива и кусок сыра. Хлопнув дверцей, я провёл пальцами по волосам и сжал их, пока кожа головы не заныла от боли.

Мне нужно было убираться отсюда.

Мой взгляд зацепился за подставку с ножами на столешнице.

Я вытянул шею и вгляделся в короткий коридор. Дверь в мамину комнату была приоткрыта.

Сделав шаг к столешнице, я склонил голову набок. Голоса звучали всё громче, пока я уже не мог их заглушить. Они кричали, как демоны в моей голове.

Вспори ей глотку и смотри, как она истекает кровью.

Я упёрся руками в столешницу и опустил голову, сжав челюсти.

— Прекрати.

Прикончи её. Она в последний раз тебя ударила.

— Заткнись.

Сделай это!

— Заткнись. — Мышцы на шее напряглись, я яростно стиснул зубы. — Просто заткнись.

Она в последний раз заставляла тебя трахать её. УБЕЙ ЕЁ!

— ОТЪЕБАЛИСЬ! — закричал я, оттолкнувшись от столешницы и прижав ладони к ушам. — ПРОСТО ЗАТКНИТЕСЬ НАХЕР!

Послышались тихие шаги, и из-за угла вышла мама, с неуверенностью глядя на меня. Моя футболка висела на её тощем теле мешком, и в тот момент я возненавидел себя за то, что вижу её в своей одежде.

Я ненавидел её.

Какого хуя я вообще родился? Что это за жестокий Бог, который обрекает своих «детей» на такие муки, пока счастливчики потягивают мартини на своих яхтах в Карибском море?

— Ты вернёшься в постель?

Ножи позади меня манили подойти ближе. Мои босые ноги попятились, скользя по колючему коврику.

Зарежь её.

— Малыш?

С каких это пор я заменяю отца?

— Хватит меня так называть. — Я вцепился пальцами в край столешницы позади себя и закрыл глаза.

Голоса звучали громче, всё настойчивее.

Она шлюха, которая заслуживает смерти. Она никогда тебя не любила. Ты просто стоячий член, не более того. Она не мать. Никогда ею не была.

Сильная пощёчина вернула меня в настоящий момент, и мама прошипела:

— Возвращайся в кровать, Робби.

Когда я не пошевелился, она ударила меня снова, сильнее, и я принял удар, подавляя каждый инстинкт внутри, который рвался воткнуть ей