дело совершилось. — Покачал он головой. — Не богоугодно так с теми, кто сдается.

— Да. — Я вздохнул. — И кто затеял его, поплатился.

Серафим встрепенулся, уставился на меня пристально.

— Казнил? А что рязанцы? Ждать беды? Они же отважно сражались. Ох отважно стояли.

— Нет, Серафим. Не я казнил. Господь покарал его. Или… Или злой рок, или сам он свою судьбу выбрал, тут… Тут не знаю. — Проговорил я спокойно. Все же понимал я причинно-следственную связь и не корил в душе своей Ляпунова. — Ранен Прокопий Петрович был тяжело и умер вечером поздним. У меня на руках, в лазарете у Войского. Говорил я с ним.

Повисло молчание.

— Не врут значит слухи. — Перекрестился батюшка через несколько долгих секунд. — Неисповедимы пути господа, господарь. Отважный был человек Прокопий Петрович. Хитрый, умелый и люди шли за ним. Тут ничего сказать плохого не могу про него. За веру православную он стоял. Крепко стоял. Но… Он же брата потерял?

Я кивнул в ответ.

— Месть ослепила старика. — Видно было, что тяжело воспринимает мой батюшка все эти дела. И само непослушание Ляпунова и его смерть. Подумал, уставился на меня, вопрос задал. — Кто же теперь над рязанцами — то встанет?

— Поглядим. Кандидатуры должны мне представить они свои. — Я сделал короткую паузу, перевел разговор в нужное мне русло. — Значит все у тебя в войске хорошо. Дальше воевать готовы?

Он вздохнул тяжело, перекрестился вновь.

— С божией помощью и под рукой твоей, господарь. Готовы в бой идти. В поход. Завтра поутру, коли прикажешь. Думаю я, если прикажешь, то люди эти в самое пекло пойдут. Поведешь в ад, двинутся туда. Там, как бог даст, но чертей побивать — то станут.

Уверен был в своих людях отец. Это хорошо.

— Нет, Серафим, в ад не надо. Но возможно… Возможно, придется на чужбине воевать. Что думаешь?

Он посерьезнел, уставился на меня. Приготовился слушать.

— Я за этим и пришел. Узнать твоего мнения, как человека православного, как воина и как монаха, отца настоятеля.

Серафим ответил медленно, подбирал слова. Понимал, всю ответственность ситуации.

— Вижу, мучает тебя этот вопрос. Я… Признаюсь, вижу я, что не так мудр, как ты. Хотя и прожил, вроде бы, поболе твоего, Игорь Васильевич. — Он говорил это с серьезным лицом, честно и откровенно. — Но, постараюсь помочь, если смогу. Словом, делом или чем нужно. Говори. Говори, господарь, а я чем смогу, как смогу, пособлю.

Глава 14

Серафим смотрел на меня пристально, ждал.

— Дело касается политики, отец. Большой политики… — Я задумался, как бы так зайти и с чего начать.

— Заговор? — Лицо его посуровело. — После битвы такой, бояре…

— Да нет. Тут еще сложнее. Давай я с начала начну, а ты послушай и скажи мнение свое. Мнение человека, с писанием знакомого ощутимо лучше меня. Я-то… — Улыбнулся. — Воевать-то научился, но вот с делами церковными, к сожалению, не так глубоко знаком, как хотел бы.

— Это дело поправимое, господарь. — Он поклонился мне. Но, слушаю тебя.

— Приходили ко мне наемники. Капитаны. Разговор был. — Начал я издалека. — Получается, что в Европе война назревает. А мы, хоть и далеко от нее, но все же, чтобы Речи Посполитой противостоять, чтобы оружие самим делать, пушки лить, латы ковать, сабли, аркебузы и все… Нужны нам мастера. Много.

Он слушал задумчиво, внимал.

— Вроде бы война эта не наша. — Серафим кивнул, такого же мнения он был. — Вроде не наша, но… Воевать там будут Габсбурги. Это юг Германии и Испания, католики преимущественно. Под дланью Папы, что в Риме сидит, собранные. С одной стороны. А с иной, как я вижу север. Серверные земли Германии, Ганза, Швеция, Голландия. Стало быть те, кто Папе Римскому кланяться не хочет. Мы… — Протянул, задумчиво. Говоря с батюшкой, я еще и свои мысли в порядок приводил. — Мы в стороне от всего этого, но. Иезуиты меня убить хотели. Это раз. Два. Сейчас, подчеркну, что именно сейчас, наш враг Жигмонт, Речь Посполитая. Они тоже Папе верны и его дела продвигают. И получается, что… Как я вижу, мы и союз северный, протестантский, заодно, вроде бы. Но, но еще же Крым есть и турки.

Я замолчал, он смотрел на меня, задумчивость в его глазах стояла глубокая.

— Что скажешь, Серафим? Война эта, если уж думать о том, чтобы нам людей православных вернуть. В лоно церкви нашей. Как и что скажешь?

Погладил он бороду свою, вздохнул тяжело.

— Я такие сложные вещи, господарь, не мыслю. Не знаю. Но… Но раз просишь, скажу что мыслю. Первое. Верно ты мыслишь, что война эта не наша. Идти туда, за кого-то воевать, это людей наших терять. А каждый наш человек — это же целый мир. Я это к тому, что… — Он перекрестился. — Коли поведешь ты нас в битву под знаменем своим, по землям и водам в дальние дали, нужно четко понимать, за что люди там погибать будут. Без этого ослабнет рать и дух потеряет свой благочестивый.

— Мудро. Еще чего добавишь.

— Второе. Есть ересь православная, казалось бы. Униатская ересь. В Берестье принята уния была. Церковная. — Он сморщился, сплюнул. Лицо его выражало отвращение. — По ней, по унии этой, люди верные ранее православию приняли главенство Папы Римского. Он теперь над ними владыка, а не закон божий, не сам Христос и Господь бог.

— Иезуиты и ляхи постарались? — Я сузил глаза. Не думал я о таких вещах. Все же для меня перво-наперво было важно всех иноземцев выгнать с земли Русской. А затем разбойников перебить и Смуте точку поставить. Пресечь ее.

— То не знаю. Это дела сложные. Но думаю, не обошлось без них. — Вздохнул и крест широкий, размашистый на грудь положил Серафим. — И получается, что богослужение — то у них идет на церковнославянском. Как и у нас. Получается, что мы тоже из-под слабеющего Константинополя ушли. Свой патриарх у нас. Как нам Константинополю верными — то быть, если турок там сидит. Мусульманин? — Он плечами пожал. — Не ясно. Но… — Покачал головой батюшка. — Чтобы Папу Римского признать главой. Он же не бог, не апостол, даже не святой. Человек. А они его мнят наместником бога на земле.

— То есть, богоугодно было бы православных всех, что жили на землях русских, еще при Ярославе Мудром, в лоно церкви нашей вернуть?

— Богоугодно. Только… только, господарь, это же дело очень непростое. Литва на унию с Польшей пошла как раз из-за того, что испугалась силы нашей. До Смуты — то мы были. Мы в силах были