Пит стоял над двумя трупами, его дыхание было ровным, почти медитативным. Нож в руке капал кровью на мёртвые листья. Где-то над ареной камера — он не знал точно, где именно она пряталась, но был уверен, что она есть — ловила этот момент, передавала его в Центр управления, возможно, транслировала живьём для зрителей Капитолия, которые платили за право смотреть, как люди умирают.

Пушки прогремели дважды, с интервалом в несколько секунд. Шрам и Бруто. Официальное подтверждение того, что Пит и так знал.

Он вытер нож о листья — тщательно, методично, не оставляя следов крови, которые могли бы испортить сталь, — и убрал его в ножны. Потом наклонился и подобрал топор Бруто. Тяжёлый, хорошо сбалансированный, с лезвием, которое могло расколоть череп одним ударом. Может пригодиться.

Он оставил тела там, где они лежали — три трупа на маленькой поляне в джунглях, напоминание о том, что охотник и жертва могут поменяться местами в любой момент, — и растворился обратно в темноте, невидимый, неслышный. Карьеры потеряли ещё двоих. Теперь их осталось только трое: Энобария, Кашмир, Глосс. Половина от первоначального состава, а ведь третья Квартальная бойня шла всего тринадцать часов. Охота продолжалась.

***

В Центре управления Играми тишина была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Техники сидели застывшие перед своими консолями, их глаза прикованы к экранам, где только что закончилось воспроизведение записи. Некоторые словно забыли как дышать.

Главный экран показывал момент снова и снова в замедленной съёмке — Пит, выходящий из тени, быстрая, хирургически точная расправа, два мёртвых карьера за секунды. Даже замедленное, движение было настолько текучим, настолько естественным, что выглядело почти нереальным.

Видео по кругу воспроизводилось в замедленной съёмке. Пит, материализующийся из подлеска как призрак. Нож в руке — тусклый блеск металла в сумеречном свете. Движение, которое было размытым даже при замедлении. Шрам падает, уже мёртвый, его тело ещё не успело понять, что душа покинула его. Бруто поворачивается, но слишком медленно — как всегда в случае с Мелларком. Захват, подсечка, порез. Кровь, чёрная в ночном освещении камеры.

Тишина.

Потом один из старших техников — мужчина, который видел двадцать три года Голодных игр, который думал, что его уже ничем не удивить, — прошептал:

— Боги... у них не было ни единого шанса.

Сенека смотрел на экран, и его лицо было маской шока, под которой медленно проступал страх:

— Как... как он мог... Бруто был одним из сильнейших карьеров за последнее десятилетие! Он выиграл свои Игры за три дня! И Мелларк убил его за секунды!

Плутарх смотрел на экран с выражением, которое было тщательно выстроено из удивления и профессиональной озабоченности. Но внутри он чувствовал нечто совсем иное. Восхищение, граничащее с благоговением. И страх — не за себя, а за план, который мог оказаться под угрозой из-за этого непредсказуемого фактора.

Мелларк был не просто хорош. Он был опасен на уровне, который выходил за рамки понимания. Движения были слишком точными, слишком эффективными, слишком... профессиональными. Это была не самооборона отчаявшегося человека, не паническая реакция загнанного в угол зверя. Это было исполнение. Чистое, клиническое, почти красивое в своей смертоносности.

— Где он сейчас? — спросил Плутарх, и его голос был ровным, контролируемым.

Техник переключил кадры на живую трансляцию:

— Он ушёл обратно в джунгли. Камера потеряла его примерно через тридцать секунд после... после событий.

Сенека повернулся к Плутарху, и в его глазах плескалась паника:

— Что же делать? Он убивает карьеров как... как будто это для него ничего не стоит! Если он продолжит в том же духе...

— Сенека, подумай. — Плутарх указал на боковой экран, где статистика рейтингов взлетала вертикально вверх, как ракета на старте. — Это именно то, чего хотят зрители. Непредсказуемость. Опасность. Мелларк только что стал самым интересным элементом этих Игр. Если мы вмешаемся слишком очевидно, если мы убьём его «случайной» ловушкой или «неожиданным» мутантом, зрители почувствуют манипуляцию – тебе ли не помнить провал в рейтингах после атаки обезьян на прошлых Играх. Они перестанут верить в спонтанность Игр.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в панике Сенеки:

— Пусть Игры развиваются естественно. Пусть карьеры справляются с ним сами. Если они не могут... — Плутарх пожал плечами с философским спокойствием, — ...тогда, возможно, они не заслуживают победы.

Внутренне Плутарх думал о другом. Мелларк был проблемой для его плана — неконтролируемой переменной в уравнении, которое требовало точности. Но он также был возможностью. Если пекарь продолжит уничтожать карьеров, это ослабит хватку Капитолия над Играми, создаст хаос, который можно будет использовать, когда придёт время.

Сенека смотрел на него долгим взглядом человека, который ищет спасательный круг в штормовом море. Наконец, он кивнул — неохотно, но кивнул:

— Хорошо. Но следите за ним. Каждую секунду. Если он хоть на мгновение появится на камере, я хочу знать об этом немедленно.

Плутарх кивнул, снова возвращаясь к своему планшету и маске спокойной компетентности.

***

Студия Цезаря Фликермана была заполнена до отказа для вечернего дайджеста — того самого выпуска, которого ждали миллионы зрителей по всему Панему, чтобы узнать, кто выжил, кто погиб, и какие драмы развернулись за прошедшие часы.

Цезарь сидел за своим столом в новом костюме — ярко-красном с серебряными акцентами, который превращал его в подобие экзотической птицы или, возможно, капли крови в серебряной оправе. Символизм, намеренный или случайный, был уместен. Его лицо было серьёзным, что само по себе было событием — Цезарь Фликерман был известен своей непробиваемой жизнерадостностью даже в самых мрачных обстоятельствах.

— Леди и джентльмены, — начал он, и его голос был ниже обычного, тяжелее, — прошедшие двенадцать часов были одними из самых насыщенных событиями в истории Голодных игр. Мы начали с двадцати четырёх трибутов. — Он сделал паузу, позволяя числу повиснуть в воздухе. — Сейчас осталось девять.

Экран за его спиной ожил, показывая лица погибших — пятнадцать портретов, каждый с именем, возрастом и кратким описанием смерти. Парад мёртвых для развлечения живых.

— Первый час, — Цезарь продолжал, и его голос приобрёл ритм летописца, — шесть смертей. Два карьера из Второго дистрикта, убитые Питом Мелларком. Два трибута из Восьмого — один от руки Китнисс Эвердин, один от карьеров. Морфий Кейн из Шестого, убитая Джоанной Мейсон в рукопашной схватке. Чафф из Одиннадцатого, павший от карьеров.

Следующий слайд. Следующая порция смертей.

— Часы со второго по двенадцатый принесли