по разные стороны прав и обязанностей, помечая одних синяками, а других сбитыми костяшками на острие сжатых кулаков.

После разговора с Парамоновым Танат воздвиг вокруг себя защитный кокон. Но в самом крепком чуме пронырливый ветер всегда найдет щель, сквозь которую будет уходить спасительное тепло.

Приказ министра обороны опоздал. События развернулись со скоростью сил быстрого реагирования.

Рохля

Рохлин, по прозвищу Рохля, страстно мечтал после увольнения поразить девчонок немыслимой красотой своего дембельского альбома. Два года службы он при каждой возможности подставлял свою блеклую физиономию под объектив разномастных фотоаппаратов и потом с цепкостью клеща выуживал свои фото. Фотокорреспонденты и простые любители прокляли тот день и час, когда повелись на просьбы Рохли и шутливо направили на него камеру. Он помнил каждый кадр, и не просто помнил, но настойчиво напоминал, упрашивал, гнусаво канючил и в итоге получал все, до последней фотки. Дальше он придирчиво выбирал лучшие кадры, достойные дембельского альбома. Лучшие – это те, на которых не видны рытвины от оспы на его дряблой физиономии и где он залихватским видом напоминает гусара, при виде которого в воздух летят женские чепчики. Перебирая эти фотографии, можно было подумать, что вся военная промышленность работает исключительно ради того, чтобы поставлять реквизит для фотосъемок Рохли. За два года ему удалось обнять снаряды всех калибров и вальяжно опереться на всю технику, попавшую в их часть.

Дембель приближался, подготовка шла полным ходом. Фотоальбом распух от фотографий. Рохля не спал ночами, предвкушая впечатление, которое произведет на девчонок. После просмотра фотографий любая должна ахнуть и посчитать за долг как-то осчастливить Рохлю, самого героического героя всех стран и народов. Оставалось придать альбому законченную форму, сделать сногсшибательную обложку.

Рохля обладал своеобразным художественным вкусом. Он решил, что будет шикарно обтянуть альбом красным бархатом. Тогда внешняя и внутренняя красота сольются в сладостном экстазе.

Он честно попытался купить подходящую ткань в гарнизонном магазине, но продавщица только посмеялась над ним. Оказывается, дефицит, как огромное, ненасытное чудовище, съел бархат на десерт.

Озираясь по сторонам в поисках выхода, Рохля бросил взгляд на полковое знамя. Впервые оно показалось ему настолько прекрасным. Легкая потертость придавала бархату вид бывалого, утомленного геройством вояки. Именно этот образ соответствовал душевному настрою Рохли.

Рохля начал размышлять. Другого выхода жизнь ему просто не оставила. Альбом нуждался в бархатном отрезе, без которого терялась половина ожидаемого эффекта. Он, Рохля, не виноват, что знамя – единственный источник решения проблем. В конце концов, он же поделился с армией двумя годами своей жизни. Так неужели армия не поделится с Рохлей такой малостью, как кусок красного бархата?

Он планировал операцию с тщательностью рецидивиста, решившего ограбить инкассатора. У знамени всегда дежурил часовой, иногда сам Рохля. Особого риска вроде бы нет. Знамя гордо развевалось на ветру только во время торжественного выноса по случаю какого-нибудь праздника. В ближайшее время праздников не предвиделось. В штатном режиме проблема обнаружится, когда Рохля уже демобилизуется. Но все же идти на дело самолично Рохля не хотел. Гораздо приятнее загребать жар чужими руками.

И потом, как-то не по правилам рисковать, когда ты уже почти небожитель. На это есть салаги. Перебирая в уме кандидатов, Рохля остановился на Ятгыргыне. Его расчет был таков: если потом, задним числом, командование прознает, кто это сделал, то чукча отделается малой кровью. Спишут на его идейную отсталость, да и вообще полную отмороженность. Темные люди эти чукчи, что с них взять. Размышляя таким образом, Рохля даже преисполнился чувством собственного великодушия, ведь он не зверь какой-то, чтоб подставлять других ребят.

Рохля вызвал Таната на разговор. Кратко изложил ему суть просьбы. Правда, не стал скрывать, что делает ему предложение, от которого нельзя отказаться. То есть эта просьба обязательна к исполнению.

– Короче, делов-то на пять копеек. Отрезал, заправил так, чтобы не видно было, и свободен. Только режь аккуратно, с угла, буквы не захватывай. Понял? – деловито инструктировал он.

Танат молчал.

– Все понял? – переспросил Рохля.

– Понял, – ответил Танат. – Делать не буду.

Рохля едва не задохнулся от такой наглости. Ладно бы начал канючить, слезливо просить заменить его другим салабоном. Но так дерзко отказывать ему, без пяти минут дембелю, самому Рохле, такое нельзя оставлять без последствий.

Рохля ударил жестко и без предупреждения. Прямо в переносицу, соединяющую узкие глаза-щелки.

– Что ты, сука, мне сказал? – захрипел Рохля.

Горло перехватило от ненависти.

Танат вытер кровь всей пятерней и держал руку оттопыренной, чтобы не испачкать форму.

– Делать не буду, – сказал он тихо. – Плохая голова у тебя.

Рохля ударил его снова. На этот раз кровь брызнула лихо, обильно, стала заливать грудь гимнастерки. Танат запрокинул голову. Его острый, почти мальчиковый кадык стал идеальной мишенью. Разъяренный Рохля вдарил по кадыку раньше, чем сообразил, что этот прием запрещенный.

Танат упал и захрипел, нелепо загребая руками, как перевернутый на спину краб. Стало понятно, что сам он не встанет, нужно бежать за помощью.

Рохля побежал. В виски била трусливая мысль, что если сейчас этот придурок двинет кони, то вычислить его, Рохлю, не составит никакого труда. Он же звал Ятгыргына на разговор при свидетелях. Кто ж знал, что тот нахамит, а потом подставит кадык.

В казарме он кинулся к Сереге Парамонову, главному арбитру армейских конфликтов, и, цепко схватив за рукав, потянул на выход.

– Ты офигел? – огрызнулся Серега. – Куда прешь?

– Да там… Такое дело… Он сам виноват. Я ж ему как человеку, а он…

Серега понял, что проще пойти и разобраться на месте, чем прорываться через неразборчивый поток слов, которые изрыгал бледный Рохля.

Рохля привел в подсобку. На полу сидел Танат, прижимая ладони к окровавленному лицу. Он хватал воздух ртом и морщился от боли. Казалось, он не заметил Рохлю с Серегой. Весь мир в этот момент был заполнен кровью и унижением.

– Слава богу, оклемался. – В голосе Рохли сквозило явное облегчение.

– Какого черта? – возмущенно захрипел Серега.

– Да неважно уже, – засуетился Рохля, – главное, что все живы и почти здоровы. Прости, Серега, зря побеспокоил. Думал, каюк ему.

Рохля сиял. Страх таял, как снег на батарее, обдавая приятной свежестью натянутые нервы. Но одного взгляда на Серегу было достаточно, чтобы улыбка сползла с рябого лица Рохли.

– Урод! – набросился на него Парамонов. – Ты что устроил?

– Так, поучил маленько. – Рохля растерялся. С новобранцами обращались и менее бережно. И ничего, никакой трагедии в этом не было. – Я ему говорю, а он хамит. Старших уважать надо, говорю ему… А он, козел, только зыркает… Я ему не олень северный… Он у меня еще не