любой труд в СССР почетен, Василий и Варвара, не сговариваясь, избегали расспрашивать Зину о ее трудовых буднях.

Василий обрадовался, когда Зина открыла дверь.

– Зин, прости, меня срочно на службу вызывают, а Варвара до вечера в городе. Не посидишь с мальцом? Выручай, прошу.

– Дак без проблем! – Розовощекая и круглая в любой проекции Зина была уступчива на просьбы. – Может, вам ужин приготовить? Все ж сидеть у вас до вечера.

– Не надо ужина. За температурой следи только, болеет опять…

Василий Иванович проинструктировал Зину, что и как, оставил лекарство, будучи почти уверенным, что не понадобится, и убежал ловить беглого дезертира Ятгыргына.

Чукча

Танат Ятгыргын прибыл в часть с осенним призывом. Солнышко еле выдавливало из себя последние капли тепла, и молодняк откровенно скис. Даже шутки у новобранцев выходили какими-то кислыми. Смельчаки вслух кляли военкомов, по воле которых они очутились в этом юродивом краю. Самые резкие ставили вопрос ребром: какой безумный враг может посягнуть на эту землю? Кому она на фиг сдалась? В отличие от зэков, они никого не ограбили, не убили, так кой черт им тут торчать? Остальные молчали, но по существу вопроса были с ними согласны.

Новобранцы мерзли при одном взгляде на негостеприимный колымский пейзаж. Они старательно горбились и сутулились, пытаясь таким образом удержать тепло, которое привезли с собой. Напоминали нахохлившихся воробьев, которых злая кошка в погонах согнала с насиженных мест.

На этом фоне трудно было не заметить молодого солдата с довольной рожей. Он щурился на солнце так, как будто лежал на пляже где-нибудь под Пицундой. Впрочем, когда он не щурился, глаза оставались такими же узкими, как щелочки, нанесенные двумя небрежными ударами острой бритвы по полотну плоского лица. Сын чукотского народа, он умел любить и ценить солнце даже за самую малость тепла и света.

В Советском Союзе народные остряки оттачивали мастерство, сочиняя анекдоты про чукчей. По популярности анекдотический чукча мог потягаться с самим Штирлицем. Особо невежественные люди думали, что чукчей и нет вовсе, их выдумали, чтобы было над кем посмеяться за рюмкой чая.

Танат Ятгыргын был живым доказательством того, что чукчи есть. Несмотря на то что советская власть сильно постаралась сделать из Таната нормального советского человека, он так и остался пареньком со своими чукотскими странностями. В интернате, куда свозили детей оленеводов, маленький Танат достал всех учителей глупыми вопросами. Например, ему не давало покоя, как русские обходятся теми словами, которые придумали для описания снега. У них есть масса прилагательных, но все они про красивости. Снег для русских бывает белый и серебристый, пушистый и ноздреватый, переливающийся и искрящийся. А как русские называют снег, по которому косуля может пробежать, не поранив ноги? И как по-русски будет снег, который режет ноги косуль тонкими ледяными бритвами? Тогда волки пойдут по кровавому следу и нагонят добычу быстрее охотника. Как же можно прожить без слов, определяющих успех охоты?

Красивый снег к делу не пришьешь. Это все лирика, только для стихов и годится. Стихами сыт не будешь, в этом Танат был убежден. Сколько ему ни говорили, что Пушкин – солнце русской поэзии, он знал, что без солнца не растет ягель, без ягеля умирают олени, а без оленей умирает его народ. А без Пушкина выживет и ягель, и олени, и чукчи. Так что до солнца ему далеко.

Еще Таната бесконечно удивляло, что на Большой земле люди не понимают, что мужчина и женщина – это разные животные. Он изумился, когда услышал, что детей приносят аисты. Конечно, нет! Любой чукча знает, что девочек приносят кукушки, а мальчиков – старый ворон. Может, поэтому мужчины и женщины его племени произносят многие слова по-разному. И даже на нарты ни одна уважающая себя женщина не сядет так, как мужчина. А тут, в интернате, учитель и учительница сидят на стуле совершенно одинаково. Странные люди, им бы у чукчей спросить.

Танат попал во взвод, которым командовал младший лейтенант Зуев. Взвод был обычным. С традиционным делением на касты. Но в отличие от Индии, где касты подобны родовому проклятию с жесткими границами, переход между военными группами был не просто возможен, а неизбежен. В этом был привкус гуманизма и намек на социальную справедливость. Уровень восхождения от салаг к дедам определялся армейским стажем. Чем больше дней проведено в строю, тем ближе заманчивая ступенька, встав на которую можно не только спускать вниз мытье сортиров, но и срывать плохое настроение. Ушастые новобранцы терпели унижения и побои, мечтая о днях, когда придет их очередь стать доминантными самцами. Справедливость сводилась к слову «очередность».

Зуев это явление не поощрял, но и не пресекал. Сохранял нейтралитет, считая дедовщину традицией, которая не им заведена, не ему, стало быть, ее и заканчивать. Он был обычным взводным, заинтересованным в том, чтобы служба шла своим чередом. Чтобы в сортирах было чисто, а в казарме не воняло портянками. Чтобы сапоги сияли приятным глазу кирзовым матовым блеском. Чтобы к празднику на стене висела стенгазета. А детали этого процесса его не волновали. Устав – это, конечно, святое. Но неуставные отношения, если без перебора, только повышают эффективность решения поставленных задач. Кто стирает портянки и моет сортиры, комвзвода не интересовало. Главное, чтобы результат радовал.

Понятное дело, иногда случались накладки. Зуев помнит, как при общем построении этот дуролом Стрежак, которому вечно больше других надо, прошелся перед строем и велел некоторым солдатам выйти вперед. Потом спросил у них срок службы. Те оказались новобранцами.

Зуеву тогда сильно досталось.

– Ты думаешь, как я их вычислил? – кипел Стрежак, вызвав Зуева к себе.

– Не могу знать. – Зуев смотрел прямо перед собой, лишь бы не встречаться глазами с взбешенным Стрежаком.

– Не можешь знать? А я тебе скажу. Они же у тебя все с красными глазами, как кролики-альбиносы. Нет, я тебе больше скажу. Как невыспавшиеся кролики-альбиносы. Что у тебя во взводе творится?

Зуев злился. Хотелось сказать, что творится не во взводе, а в стране. Творится подготовка к годовщине Великой Октябрьской социалистической революции со всеми вытекающими последствиями. От взвода требуют достойный вклад в оформление красного уголка.

– Что молчишь? – напирал Стрежак.

Зуев молчал. Он не мог быстро сочинить правильный ответ. От волнения соображение притупилось, а говорить правду было категорически нельзя.

Не дурак же он рассказывать, как накануне просмотрел личные дела новобранцев и нашел несколько полезных людей. Один до армии рисовал афиши в кинотеатре, другой работал резчиком по дереву. В помощь им присмотрел еще одного маляра. Поскольку такие дела вершатся исключительно