тем сильнее, чем больше сил будет потрачено не на защиту Родины, а на поимку беглеца. Зуев пытался рвением и усердием заранее искупить свою вину, догадываясь, что ему неотвратимо предъявят. Одного взгляда на Стрежака было достаточно, чтобы понять: тот на тормозах эту историю не спустит. Одно слово – Полкан. Так за глаза Зуев называл командира, чей топорный взгляд на службу бесил его своей негибкостью.

Оба помнили недавний случай. Взвод под командованием Зуева выдвинулся на учебный полигон для отработки меткой стрельбы. Как назло, за каким-то чертом туда зарулил Полкан. Был он, что случалось нечасто, в хорошем настроении и даже улыбался.

– Лейтенант, – обратился он к Зуеву, – мне докладывали, что у тебя чукча служит. Позови его. Хочу проверить, правда ли, что они охотники от Бога, что снайперами рождаются.

Зуев самолично побежал за Ятгыргыном. Хорошо, что не послал за ним, иначе не миновать скандала. Ятгыргын оказался в совершенно неприглядном виде. Отекшая губа перекашивала лицо, и сиреневое пятно на скуле добавляло однозначности этой картине. Как такого вести к командиру? Зуев вернулся один.

– Рядовой Ятгыргын отлучился в уборную, – доложил Зуев Стрежаку, изо всех сил уповая на занятость командира. Сейчас уедет, и дело с концом.

Но Стрежак напрягся:

– А что? Это совсем надолго? Подождем.

Зуев занервничал.

– У него обмен веществ специфический. Национальный колорит, сами понимаете. Наше довольствие ему поперек кишок ложится. Против природы не попрешь, – говорил Зуев и сам слышал, как неубедительно это звучит. Голос выдавал его с головой.

Стрежак потемнел лицом. Ничего не сказал, но взгляд стал свинцовым, и ноздри начали мелко подрагивать. Как сторожевая собака при шорохе чужих шагов.

– Будем ждать, – сказал он.

Зуев снова побежал за Ятгыргыном. По иронии перехватил его по дороге в уборную. Схватил за руку и потащил, спешно инструктируя по ходу.

– Ударился сам, понял? Сдуру дверной косяк не разглядел. Темно было и всякое такое. Ты понял? Или об тумбочку, когда сон страшный приснился. По собственной дури всю морду лица разворотил.

Ятгыргын испуганно моргал, явно ничего не понимая.

Зуев мог бы объяснить и поподробнее, но с ужасом увидел, как им навстречу, ссутулив плечи, идет сам Полкан. Времени было в обрез, ровно на одну фразу. И она родилась легко, точно достигая цели.

– Или ты об косяк, или тебя в уборной голо-вой в говно макать будут, – прошипел он. – Ты понял?

На этот раз Ятгыргын кивнул вполне осмысленно и, что важно, утвердительно.

Через минуту Стрежак уже осматривал рожу Ятгыргына. Тот смотрел куда-то в небо, и взгляд его ничего не выражал. Он как будто отсутствовал, равнодушно отдавая свое побитое лицо на обозрение, но глубоко спрятав мысли и чувства.

Стрежак закончил осмотр и тяжело перевел взгляд на Зуева:

– Это как понимать?

Зуев изобразил тень обиды. Дескать, он тут не при делах. Командир взвода и сам желал бы знать, откуда такое явление.

– Не могу знать, – доложил он.

Тогда Стрежак развернулся к Ятгыргыну. Он даже не успел задать вопрос, как тот, не отрывая взгляда от неба, равнодушно и обреченно, глухим голосом сказал:

– Ударился. Сам. Тумбочка.

Для него эти два офицера различались только количеством звездочек на погонах. Оба из одного мира, а значит, из одного теста.

И тут тот, что постарше, переспросил:

– Точно тумбочка? А может, дверной косяк? Или о порог запнулся?

Это было так неожиданно, что Танат оторвался от неба и впервые с интересом посмотрел на Стрежака. Суровый, сильный, похожий на вожака. За таким идет стая. Такие не гнутся от ветра. В какой-то момент захотелось сказать правду. Это желание разрасталось, как мыльный пузырь, переливающийся радугой надежды. Ятгыргын замешкался.

– Говори, – нервно взвизгнул Зуев, вспотевший от волнения.

Голос Зуева как иголкой проткнул шар, и тот лопнул вместе с намеком на надежду.

– Никак нет. Тумбочка. – Ятгыргын снова увел взгляд в небо.

– Ладно, – хмуро ответил Стрежак. – Свободен.

Зыркнул на Зуева, как кипятком плеснул, и пошел прочь, утаптывая в снег свое недовольство.

Зуев мысленно перекрестился, а спустя несколько дней даже решил, что Полкан забыл эту историю. Но сегодня, докладывая о побеге Ятгыргына, был неприятно удивлен. Стрежак, оказывается, запомнил ту битую морду.

Особенно кисло стало на душе Зуева, когда Стрежак, дождавшись, когда они останутся одни, сказал, как припечатал:

– Тогда, на стрельбище, так и не выяснили, снайпер ли тот солдатик. Молись, лейтенант, чтобы сегодня не пришлось это узнать. И боюсь, стреляет он хорошо, очень хорошо.

«Памятливый, сука!» – выругался про себя Зуев и почувствовал, как струйка пота нервно холодит хребет.

Два выстрела

Стрежак решил самолично выдвинуться по маршруту следования Ятгыргына. В этом не было никакой надобности, средства связи позволяли руководить операцией дистанционно. Но слишком муторно было на душе, чтобы сидеть на месте.

Тревога поднималась в нем, как тесто в квашне. Он утрамбовывал ее волевыми усилиями и почти физически ощущал, как тщетны его старания. Тревога разрасталась, словно наполняясь крохотными пузырьками воздуха, которые поднимали ее все выше и выше. Скрутило в тугой узел дыхание, перехватило горло, зашумело в ушах, заломило в затылке. Стрежак застонал и понял, что или рухнет от напора непонятного ему и прежде неведомого чувства надвигающейся катастрофы, или начнет двигаться, что-то делать. Сжав зубы, он вел свой маленький отряд, прорезая лыжами девственный простор снежного покрывала. Колкий ветер царапал лица, словно пытался удержать их.

Так, почти не помня себя, Стрежак довел группу до берега. Тут река делала кокетливый изгиб, и в сокровенном месте ее излома стояла избушка. Даже снег не смог придать ей благообразный вид. Брошенная, с проломившейся крышей, покосившаяся на одну сторону, она выступала на фоне снежной равнины, как гнилой зуб из заросшего бородой рта. Как и положено рыбацким избам, окна были повернуты к реке. Тугой колымский ветер теребил тучи, которые бросали на землю свои хмурые тени.

– Тут он, негде ему больше прятаться. Хорошо, что окна не на нас пялятся. – Потирая руки, Зуев старательно изображал бодрость духа. – Товарищ полковник, разрешите развернуть силы захвата.

– Оставить, – обрубил его Стрежак. – Посидим пока, понаблюдаем.

Он не мог сказать, почему медлит, тянет время. Как будто надеялся, что все само рассосется. Это было так непохоже на Стрежака, что Зуев довольно откровенно вывесил на своей морде знак презрительного удивления.

– Товарищ полковник, а вдруг он через реку уже переправился? – напирал он. – Может, все-таки пойти, посмотреть, что к чему?

В эту минуту Стрежак хотел только одного – послать к черту младшего лейтенанта, всю эту операцию и даже службу, которая была для него равна жизни. Впервые, глядя