– Не трожь его, – резко прервал Серега. – Больше ни пальцем.

– С какого фига? – Голос Рохли из растерянного стал возмущенным. – Он особенный, что ли? Или мы чего-то не знаем? У тебя, что ли, свои виды на него? Маленький чукча под охраной самого Парамонова?

Голос Рохли набирал язвительности, действуя Сереге на нервы. Не сдержавшись, Парамонов слегка двинул Рохле по роже. Довольно формально, без души, лишь бы тот заткнулся.

Рохля заткнулся.

Серега Парамонов

Но, как выяснилось, ненадолго. Через день все старослужащие знали, что авторитет Сереги Парамонова подмочен: с какого-то переполоха он опекает салагу-чукчу.

У Сереги было особое, почетное место в компании оборзевших дембелей. Он выполнял роль ревностного хранителя традиций неуставных отношений. Парамонов никому не позволял лишнего, но и снисхождения никому не делал. Его кодекс чести предписывал быть одинаково безжалостным, невзирая на лица салабонов. Ситуация с чукотским салагой шла вразрез понятиям, на которых держалась репутация Парамонова.

Задним числом выяснилось, что действительно никто не может припомнить, чтобы Серега гнобил чукчу. Коллективная память оживила случаи, когда Серега погасил претензии к Ятгыргыну, как теперь казалось вполне обоснованные. Улей жужжал. Никому не давал покоя вопрос, какие отношения связывают Серегу Парамонова с невзрачным чукчей. Ладно если бы были земляками, хоть какое-то объяснение. Так нет, Серега с Волги, там олени только в зоопарке водятся. Сплошная загадка, отгадать которую хотелось всем и каждому.

Многие не верили рассказу Рохли, тем более что держали его за откровенное трепло. Он божился и зуб давал, что не врет. Был только один способ проверить, не свистит ли Рохля.

С того дня жизнь Таната Ятгыргына стала невыносимой. Каждый старослужащий, даже тот, кто прежде не замечал щуплого Ятгыргына, включился в травлю, поджидая, когда на горизонте появится Серега. Собственно Танат никого не интересовал. Он был лабораторной мышью. Эксперимент был посвящен Сереге.

Танату ставили подножки, подкидывали в суп тараканов, подкладывали обоссанную подушку, и все это ради того, чтобы посмотреть на реакцию Сереги Парамонова. Наблюдали нагло, с ухмылкой.

Сначала Серега сторонился, старательно отворачивался, делал вид, что его это не касается. Потом понял, что его проверяют на вшивость.

Бессонными ночами он ворочался, прикидывая, как разрулить эту ситуацию. Однажды не выдержал, посреди ночи на цыпочках, босиком пересек казарму и склонился над кроватью Ятгыргына. Растолкал его и прямо, без предисловий спросил:

– Почему им про мать не скажешь?

– Их много, – странно ответил Ятгыргын.

– И что? Многим скажи.

– Многие не поверят. Многие всегда смелые.

И отвернулся лицом в подушку. Сереге показалось, что плечи Ятгыргына подрагивают. И хрен с ним.

Утром, занимаясь строевой подготовкой, чеканя шаг в строю одинаково одетых и одинаково движущихся людей, ощущая вибрацию единения, Серега понял, что имел в виду чукча. Строй подчинял своей воле и одновременно даровал чувство защиты. Когда ты часть целого, тебе не страшны враги. Не говоря уже о какой-то шаманке.

Парамонов вспомнил свой липкий страх, когда чукча посмотрел ему в глаза и в полной тишине сказал про мать. А если бы рядом стояли гогочущие товарищи? Он бы поверил? Да он и тогда не столько поверил, сколько безотчетно испугался. Он был один, одинокий солдат в огромной вселенной, где уживаются политрук и шаманка. Но вот он идет в строю. Мир кажется простым и ясным. Скажи ему сейчас Ятгыргын про свою странную мать, он бы обругал или посмеялся. В зависимости от настроения.

Тогда Серега принял окончательное решение ничего не рассказывать ребятам про шаманку. Это было равносильно признанию в собственном слабоумии. И вообще, когда все построены ровными рядами и грохочут сапоги, выбор между мифической шаманкой и реальными пацанами кажется не таким уж и трудным. Сереге даже стыдно стало, что он повелся на этот развод.

С этого дня, словно искупая свою вину, Серега не просто присоединился, а возглавил общественное движение по превращению жизни рядового Ятгыргына в ад.

И только иногда, когда они встречались взглядами, Серега вновь ощущал безотчетную тревогу и острые нотки паники. Но быстро пресекал эти рецидивы. Пинком под дых заставлял Ятгыргына согнуться, чтобы тот уткнулся мордой в пол и долго не мог разогнуться. Пусть этот острый как бритва взгляд шарит по половым доскам, по пыльному кафелю, по вытертому линолеуму, только не по лицу Сереги. Но Ятгыргын, хватая ртом воздух, упорно поднимал взгляд, вновь смотрел в глаза, смотрел изумленно и, как казалось, с состраданием. Это бесило Серегу так, что перед глазами возникали всполохи белых молний, и тогда он бил с таким остервенением, что его оттаскивали товарищи, полностью снявшие с него все обвинения.

А Рохлю назвали брехлом и в назидание залили некоторые его фотографии сливовым киселем. Рохля судорожно плакал над испорченными снимками. Он решил сохранить то, что осталось. Ночью, дав продуктовую взятку сослуживцу, перепрятал фотоальбом в его тумбочку.

В это же время в каптерке плакал Танат. Над испорченной жизнью, поруганной гордостью. Он тоже решил сохранить то, что осталось.

К утру выяснилось, что рядовой Танат Ятгыргын самовольно покинул часть.

Полкан

Приняв на себя командование операцией, Стрежак действовал четко и решительно. Он не ставил под сомнение, что дезертира необходимо поймать хотя бы потому, что он вооружен. И что нельзя создавать угрозу мирным жителям. И что нарушение присяги заслуживает самой страшной кары. Он знал, что это правда. Но внутри странным образом было неспокойно. В понимании служаки Стрежака безусловная правда должна сиять как солнце. А тут не до сияния. Слякотно на душе. Как будто солнце ушло за тучу и все мысли полковника стали противно расплывчатыми. Мутота на душе была связано с тем, что эта операция напоминала ему охоту на человека. Тот убегает, а его догоняют. Догоняют толпой, с собаками, словно охотники профессионально идут по следу.

Он угрюмо отдавал приказания и, заранее зная, что все будет выполнено и поставленная цель достигнута, мрачнел все больше. Зуев истолковывал это по-своему и показушной суетой старался создать оптимистичную атмосферу.

– Не может он далеко уйти! – торопливо говорил он. – Всех опросили, примерное время побега установлено с точностью до минуты!

– Отставить! – обрезал его Стрежак. И кривился, как от зубной боли.

Зуев обиженно надувал губы. Правда, ненадолго. Долго молчать он не мог, сильное волнение требовало выхода. Зуев докладывал о каждой соринке, найденной на пути следования дезертира Ятгыргына. Своим рвением он заранее пытался смягчить гнев, который прольется на его голову, когда причина побега станет известной командованию. В том, что чукчу допекли старослужащие, он не сомневался. Однако допекали многих, а побежал один. Значит, виноват. И виноват