спальню. Последние шаги сделала машинально. Упала, не раздеваясь и не чувствуя, как прилипает к ногам халат, мокрый от выплаканных слез и растаявшего снега.

ЧП

Витюша, казалось, пошел на поправку. Но температура еще скакала, делая отчаянные попытки взять реванш, добить упрямого ребенка, цепляющегося за жизнь. Родители были начеку, сменяя друг друга как часовые. Как только ртутный столбик на градуснике пробивал отметку в 38, не медля ни минуты, вливали жаропонижающее лекарство. Василий, как человек военный, почти воочию представлял себе, как за устремленной вверх температурой вдогонку выпускают лекарственную боеголовку. Вот она догоняет, сбивает эту гадину, разрывает на куски и возвращает покой и порядок в семью Стрежак. Главное, вовремя запеленговать опасность и не опоздать с пуском ракеты. Такую задачу Стрежак понимал как вполне боевую и не позволял себе снизить бдительность ни на минуту.

В тот день дежурил Василий. Он имел законный выходной и, видя, что Варвара дошла до предела, отправил ее с попуткой в ближайший городок, чтобы жена хоть немного развеялась. Строго велел есть сливочное мороженое и беспечно смотреть по сторонам, а может, и купить себе что-нибудь яркое, чтобы все соседки обзавидовались.

Варвара и сама понимала, что нуждается в отдыхе. Самым заманчивым пунктом из предложенной программы был сам путь: два часа трястись на машине – это же счастье невозможное. Два часа, когда у тебя нет никакой возможности ни постирать, ни полы помыть. Остается спать. Разве могут спугнуть такое счастье гул мотора и тряска на ухабах?

Она спала в оба конца, подложив под щеку свернутую в подобие подушки старую кофту. Спала и даже во сне чувствовала большое, распирающее изнутри счастье. Дома остался муж, который крепок как утес, на него можно положиться. А значит, можно чуть-чуть расслабиться.

Проводив жену, Василий встал в караул у детской кровати. Витюша просил почитать, но, ослабев от болезни, быстро уснул. Василий прикладывался губами ко лбу, как учила Варвара. Это был самый быстрый способ засечь разгоравшийся жар на дальних подступах.

Показалось, что начинается. Проверил через минуту – нет, вроде ложная тревога. Витюша спал и слегка вздрагивал во сне.

Тут в дверь жестко и требовательно постучали. По стуку Василий Иванович сразу понял, что это не соседка за солью пришла. Так стучат только в экстренных случаях. Не ожидая ничего хорошего, Василий Иванович пошел открывать дверь.

На пороге стоял младший лейтенант Зуев, по виду которого ясно угадывалось, что Василий Иванович не ошибся. У Зуева от нервной сосредоточенности впалые щеки покрылись красными пятнами, а глаза выдавали страх, смешанный с мольбой.

– Товарищ полковник, разрешите обратиться.

– Что случилось? Коротко и по делу.

– У нас во взводе дезертирство. – Зуев едва не плакал. – Солдат сбежал.

– Твою ж мать! – выругался Стрежак. – Кто?

– Рядовой Ятгыргын. – И, чуть снизив голос, добавил: – Ну тот, который… чукча. Помните?

Спрашивать, помнит ли полковник рядового солдата, казалось совсем глупым. Но Ятгыргын был примечательной личностью. Стрежак кивнул. Хотел бы забыть, да не выходило.

– Значит, все-таки допекли парня? – Голос стал грозовым.

Такого Стрежака боялись даже генералы, а уж младший лейтенант Зуев едва не лишился сознания.

Побледневший, дрожащими губами он стал выговаривать бессвязный набор слов:

– Так мы что… Порядок он один… на всех… а ему вечно… намаялись мы с ним… ну, может, иногда и перегибали…

– Перегибали? – заорал Василий Иванович, но тут же вспомнил про сына и перешел на свирепый шепот: – Я сдуру тогда прикрыл вас, поверил на честное слово. А вы, значит, не унялись? Учти, Зуев, под трибунал вместе пойдете.

– За что, товарищ полковник?

– Тебе объяснить? Он как дезертир пойдет, а ты с шайкой за неуставные отношения, повлекшие это самое дезертирство.

– Другим ничего, а этот прямо нежный какой нашелся… – пытался защищаться Зуев.

– Нежный? – захрипел от возмущения полковник. – Нежные мальчики дома сидят, а этот пошел служить. Мог бы среди оленей своих затеряться, один хрен не нашли бы. Вы ж, скоты, его грушей для битья сделали, – рычал Стрежак.

– Так раз он русский язык не понимает…

– Молчать! Потом! Все потом. Он с оружием покинул часть?

– Так точно! Полный боекомплект.

Стрежак хрустнул хрящами на пальцах. «Твою ж мать!» – выругался он про себя. Дело дрянь. Полковник помнил этого солдата и чутьем, дарованным многолетним опытом командования, угадывал, что имеет дело не с истеричной выходкой малодушного новобранца, не знающего, как теперь выбраться из этой скверной истории. Нет, этот чукча если решился бежать, то на попятную не пойдет. Стрежак вспомнил угольно-черные глаза, острыми росчерками рассекающие плоское лицо, и испытал тревожное уважение к сыну северного народа, самой природой отученного играть в поддавки. Одержимая верность принятому решению поднимала ставки в этой чудовищной игре. Поднимала до той высоты, на которой Стрежак не мог позволить себе устраниться и назначить другого офицера командовать поисковой операцией. Неподъемные тяжести он привык взваливать на собственные плечи, не имея привычки перекладывать на других.

На краю сознания тянущей болью жило пред-чувствие беды. Стрежак почти физически ощутил близкое дыхание чего-то неотвратимого, уловил смрадный запах приближающегося несчастья. И чем явственнее было это чувство, тем меньше шансов оставалось у Стрежака отойти в сторону. Если есть хоть один шанс на миллион предотвратить трагедию, спасти щуплого чукотского солдата, он должен его использовать. Полковник был из породы тех, кто первый шагал из окопа. Вот и сейчас он, посерев лицом, твердо сказал:

– Командование поисковой операцией принимаю на себя. Возвращайтесь в часть, младший лейтенант. Сейчас буду.

Зуев исчез, а Стрежак сел на табуретку в коридоре, обхватил руками голову так, что побелели костяшки на пальцах, и сидел так, мыча что-то нечленораздельное, как переломанная ростовая кукла. Через несколько минут внутри раздался неслышный щелчок, пружина выстрелила, и полковник, подтянутый и решительный, как служебный пес, был готов выполнять армейский долг.

Оставалось только решить, с кем оставить Витюшу. Впрочем, вариантов не было. Из бездетных на их лестничной клетке жила только Зина. Они не особо дружили с Варварой, но по-соседски часто выручали друг друга. Только бы она была дома.

Зина работала в женской колонии, вольнонаемной. Военный городок не баловал женщин предложениями о работе. Повезло тем, кто умел учить, лечить, ну или хотя бы играть на пианино, потому что школа, медпункт и клуб исчерпывали мирный ландшафт гарнизона. Остальные женщины или сидели дома, или искали что-то за пределами военного городка. В город дорога была неблизкой, в мороз не наездишься, да и с транспортом перебои. Зина нашла себе место надзирательницы в колонии, которая располагалась поближе, платили там побольше, а работа была непыльная, хоть и нервная. И хотя