вышла замуж. Лишь из приличия она познакомила Ефима с Василием, понимая, что ничего хорошего из этого не получится. Но вышло хуже, чем она думала.

Ефим тогда определился со специализацией, выбрав психиатрию, и ни о чем другом говорить не мог. Он начал рассуждать о тонкостях человеческой психики, впитывающей в себя детский опыт. Вспомнил про Фрейда, про Эдипов комплекс, завязанный на восприятии матери как объекта сексуальных желаний, но быстро сообразил, что с этим солдафоном такие темы лучше не обсуждать. И, чтобы мягко свернуть от Фрейда к вещам более обыденным и приземленным, стал говорить про недостаток похвалы в нежном возрасте, что ведет к неуверенности во взрослом. Что вечно спешащим родителям кажется, что важно накормить, одеть и обуть свое чадо. Ан нет! Дудки! Из такой установки невежественных родителей растут психозы их повзрослевших детей.

Василий молчал, только изредка гуляющие желваки предупреждали Варвару, что будет взрыв.

Она сжимала руку мужа, прося его сдержаться, смолчать. Василий пожимал в ответ, обещая, что все будет хорошо.

И только напоследок, уже стоя на пороге, не выдержал, дал слабину. Насупив кустистые брови, он сурово посмотрел на шурина и сказал:

– Невежественные родители, говоришь? Дураки, которые на себе жилы рвали, с петухами вставали, чтобы дети были сыты, одеты и обуты. А потом взрослые дети их клянут? Психиатрам на них жалуются? Недостаточно хвалили их в детстве, видишь ли. Я бы этих сукиных детей заставил заткнуть их хлебальники и на коленях перед родителями стоять, пока все их психозы не пройдут. Мать вашу!

После этого случая совместных семейных обедов не было. И ужинов тоже. Отношения заморозились, дабы избежать войны. Слишком разными оказались муж Василий и брат Фима. Брата Варвара не выбирала. А мужа выбрала. И выбор этот подтвердила, легко отказавшись от отношений с Фимой на долгие годы.

Выходило, что родственников у Варвары как бы и нет. А Василий вообще детдомовский. Стало быть, с Колымы ей с сыном не сбежать, некуда.

Спасительный снег

Если бы Варвара знала, что случится с Витюшей на этом клятом Севере, пешком бы ушла. Посадила бы сыночка на спину, привязала бы покрепче, чтобы ни на секунду не переставать чувствовать его живую, упругую тяжесть, и ушла. Ползла бы, когда силы кончатся. Хваталась бы за кочки зубами и подтягивала свое тело, только бы отползти от беды.

Но не успела. Беда оказалась проворной и безжалостной.

Витюша в очередной раз заболел. В последнее время это случалось все чаще, и реакция родителей притупилась. Люди ведь привыкают и к хорошему, и к плохому. Выздоровление казалось неминуемым, как приход весны. Правда, на этот раз болел он особенно тяжело.

Вызвали фельдшера, Лидию Ивановну, грузную женщину с усталыми глазами. За неимением других вариантов фельдшер считалась врачом, причем и взрослым, и детским. Та пришла вся в испарине, лицо, посеченное мелкими льдинками, выдавало, что идти пришлось против ветра, который разгулялся до остервенения.

В такой буран не грех было бы и вовсе не приходить, но семья Стрежак числилась у нее на особом счету. Лидия Ивановна, наблюдая людей в разных ситуациях, ценила тех, кто умеет терпеть. Не жаловаться на судьбу, не проклинать, не роптать. Василий Иванович умел и, похоже, жена его тоже. Даже маленький Витюша болел всегда с особым достоинством, как будто сверял себя с пионерами-героями.

Она сразу поняла, что дело плохо. Ребенок горел. Казалось, еще чуть-чуть, и температура прорвет тонкую пленку жизни, и в образовавшуюся дыру отлетит ввысь чистая душа этого мальчика. Ни одно лекарство не имело мгновенного действия, а счет шел на минуты.

– Снег, быстро! – скомандовала Лидия Ивановна. – Снег, лед, все неси!

Варвара пулей, даже не накинув полушубок, выскочила в буран и принесла в подоле домашнего халата холмик колючего снега. Ноги ее оголились, и было видно, что колени, на которые она бухнулась, сгребая снег в подол, распухли и кровят.

Врач разметала одеяла, наброшенные на ребенка, и стала решительно прокладывать снежные валики в пах, под мышки, в шейные заломы, обкладывать ими лодыжки.

– Еще! – рычала она.

Варвара неслась на двор, поскальзываясь на лужах, образовавшихся в коридоре, падала, ползла на четвереньках и снова вставала. Снег, который она прежде ненавидела, таил в себе жизнь.

Лидия Ивановна обкладывала ребенка снегом вновь и вновь. Витюша только слабо вздрагивал, не в силах сопротивляться и даже просто плакать. Он пытался скулить, но легкие, обожженные адской температурой, выдавали сиплый стон.

Снег мгновенно съеживался и таял, словно его клали на раскаленную печь. Лилия Ивановна сбрасывала на пол талые ошметки и накладывала новые снежные лепешки на несчастного ребенка. Снегом она залепляла дыру, в которую может упорхнуть его душонка. Витюша затих, не имея сил даже на скулеж.

Наконец врач грузно упала на стул и шлепнула себе в лицо здоровенную снежную оплеуху. Сидела и не двигалась, а талая вода струилась по ее дряблой шее, капала на грудь, стекала на дрожащие руки, безвольно сложенные на коленях.

Варвара с ужасом смотрела на сдавшуюся, как ей казалось, врачиху. Подойти к сыну стало нестерпимо страшно. Она боялась увидеть его мертвым.

Лидия Ивановна подняла руку и негнущимися от холода пальцами провела по лицу, разгребая снежную массу. В прорытом просвете мелькнул глаз. Он подмигнул Варваре:

– Кажись, успели. Еще б чуть-чуть…

И она, вытянув губы трубочкой, начала протяжно дышать, чтобы унять сердце, которое запоздало пыталось вырваться из груди.

Отдышавшись, Лидия Ивановна строго-настрого велела Варваре следить за температурой. Та вела себя коварно, как змея. Эта тварь, свернувшись клубочком, обманывает врага неподвижностью, чтобы, выждав момент, молниеносно нанести смертельный удар.

– Не пропусти, – строго говорила Лидия Ивановна. – Вот такая у Витюши особенность. Вроде все тихо, а потом раз – и за сорок. Организм ослаблен, ему много не надо. Может случиться термальный шок, сердце не выдержит. Я бы его забрала, да некуда. У нас в больничке красный режим опасности объявлен, у санитара открытую форму туберкулеза нашли. Берут на работу бывших зэков, а потом удивляются. Короче, вам лучше дома оставаться. А там посмотрим.

Резко выдохнув, как перед глотком водки, врачиха переступила порог, чтобы вновь, согнувшись, продираться свозь буран, шепча заиндевевшими губами самодельную молитву: «Стужа, стужа, пожалей меня, рабу грешную».

А Варвара заступила на пост. Стояла и через каждые пять минут прикладывала губы к лобику Витюши. Лоб покрылся обильной испариной, как бывает при резком падении температуры. Варвара слизывала с губ соленые капли, которые казались ей эликсиром жизни.

Вечером со службы вернулся Василий. Получив краткий инструктаж, он сменил Варвару на этом посту. Она уснула по дороге в