тихо задал вопрос судьбе: «Кто теперь первый последует по тому же пути?» Ты, несчастный Рихард Фирталер, ты, ревностный ученый, как скоро ответил ты на этот вопрос! Также левантинец Ханна-Субуаэ! Он тоже лежит в песке пустыни. А сколько опочило навек за эти пять лет знакомых и приятелей, ехавших со мной в Судан или с которыми я там встречался!

В пустыне, на восток от Донгоды, на расстоянии тысячи шагов от этого города, лежит прах моего бедного брата Оскара, покрытый обыкновенным могильным холмом. Он был честный, правдивый, сведущий, умеренный, ревностный, неутомимый, без всяких притязаний и во всех отношениях порядочный человек. Смерть его слишком уж рано похитила. Мы похоронили его на 28-м году жизни. Для меня в лице его умер лучший друг, вернейший помощник и самоотверженнейший товарищ. Его смерть была самым сильным ударом судьбы, который я когда-либо испытывал.

Вечером 10 мая меня посетил губернатор Ширим-бей, чтобы выразить мне свое сожаление. Он расточал мне свои утешения на восточный манер: «Подними свою голову, Халиль-эффенди, и не ропщи на ниспосланное милосердным и пресвятым Господом. Ты ведь знаешь, рано или поздно смерть возьмет всех нас — когда Аллаху угодно будет открыть пред нами райские двери. Пусть же тоска не овладевает твоим сердцем; все мы здесь на чужбине, а не в отечестве. Мы должны терпеливо ждать, пока Аллах не возьмет нас назад. Думай о своих милых, оставленных в отечестве; это будет лучше, тогда ты не упадешь в прах под гнетом страдания, тоски и горя!»

Это слова строго верующего мусульманина. Он говорил их в утешение христианину, почти совершенно ему чуждому. Ища утешения, я взялся за свой «Мирской требник». О Леопольд Шефер[64], ты, вероятно, не подозревал, что даже в далекой Африке слова твои будут целительным бальзамом для глубоко несчастного сердца. И какое утешение заключается в этих прекрасных словах:

Ничтожество безмерно человека!

Для смертного, конечно, в жизни все —

И мира радости, и цель страданья.

Ведь если плакать вечно, то иссякнут

И слезы, наконец; а если долго

Свое несчастье созерцать — придет

Целитель сон и снимет с тела тяжесть.

Сотрет в виденьях сладких горе, вновь

Зажжет зарю надежды, радость жизни.

Часы рассвета каждый Божий день

Придут целительно и благотворно

И спросят тихо: жив ли ты еще?

Желаешь ли вернуться к жизни снова?

Ты жив? Так будь же деятельн и бодр,

И лишь когда умрешь, почить ты вправе!

Все это происшествие представляется мне как тяжкий сон. Мне все кажется, что брат воротится с охоты и войдет в дверь. Его смерть слишком глубоко подействовала на меня, и я не могу более оставаться в Африке. Я вернусь в Германию, когда приедет барон. Но пока все еще требуют исполнения моих обязанностей, как ни тяжело мне все это. Но сетовать нельзя.

13 мая. Вместе с доктором Фирталером еще раз посетил я могилу нашего дорогого покойного. Это было к вечеру. Солнце освещало нас своими последними лучами. В пустыне были спокойствие и тишина. Не раздавалось ни единого звука, так что сердце могло вполне отдаться обуревающим его ощущениям. Над тем, который еще на днях ходил среди нас в полном цвете юности, возвышался теперь могильный холм!

Мы были очень печальны, и каждый из нас был погружен в свои собственные размышления. Безмолвно вернулись мы в город, намереваясь на другой день отправиться далее[65].

14 мая мы покинули Донголу, сердечно благодаря всех, кто оказал нам такую дружескую помощь в столь тяжелое время. Когда мы отчаливали от города, из нашей груди вырывались тяжелые вздохи. Этот город отнимал у нас так много. Мы вовсе не ощущали тех приятных чувств, которые обыкновенно испытываешь, уезжая из незнакомых, хотя и привлекательных стран. Вскоре мы бросили якорь около верхнего конца острова, находящегося против Новой Донголы. Тут мы остановились для ночевки.

После этого мы плыли то при хорошем, то при дурном ветре и после девятидневного плавания прибыли в Амбуколь. Во время пути представлялись хорошие случаи для охоты, но я лишь в последнее время воспользовался ими и взял ружье в руки, только чтобы рассеяться; вскоре затем я, однако, нашел, что мне необходимы движение и труд.

23 мая была сильная буря. Ее сменил ужасный зной и затем вскоре гроза. Несмотря на то что гроза была еще далеко, сверкала молния и грохотал гром. Вдруг налетел страшный вихрь и с такой силой бросил нас на мель, что волны стали заливаться через борт. За 300 шагов расстояния вихрь этот доносил на нашу барку прибрежный песок. За вихрем последовал ливень, и его крупные капли, казалось, хотели уничтожить как человека, так и животных.

24 мая. Рано утром мы отправились к нашему старому знакомому, кашефу Юсуф-эффенди. От него мы узнали, что в пустыне еще найдем воду в настоящее время года и что через несколько дней получим верблюдов.

По приказанию кашефа нам очистили маленькую хижину вблизи его дома. Тут мы могли жить и хранить свое имущество. В награждение за приветливость кашефа я пригласил его к себе, чтобы вместе выпить стакан вина. Но он спокойно показал на свою бороду и хладнокровно произнес: «Времена переменились, я старею и не хочу более безумствами своей молодости позорить свою бороду».

В последнее время жара стала гораздо сильнее. Термометр показывает в тени в среднем +35° по Реомюру; но надо заметить, что дующий ежедневно знойный хамсин приносил гораздо более зноя, чем само солнце, даже во внутренности домов.

До 27 мая мы оставались в Амбуколе и много охотились. Фатль-Аллах Волэд-эль-Назир рассказывал нашим людям, что несколько раз услуживал знаменитому естествоиспытателю Рюппелю и его товарищу Гаю. Он принес нам молодую степную рысь соломенного цвета или цвета косули (Lynx caracal). Он еще обещал принести, уверяя, что хорошо знает пустыню и часто ее посещает.

29 мая. К послеобеденной молитве нам удалось при общих усилиях двинуть караван в путь. Покинув Амбуколь, мы поехали на юго-юго-восток по направлению к пустыне, которой скоро и достигли. Тут нас окружала еще довольно богатая для этой страны растительность. Около деревни кусты Asclepias превратились в лески и уступали место мимозовым кустарникам. Мы с доктором опережали караван настолько, насколько мог следовать за нами хабир. По пути мы убили еще несколько степных птиц и наслаждались великолепными попугайными голубями (Oena capensis), пустынными рябками и степными жаворонками,