решениям нашей судьбы. Это как будто голос доброго гения, посланного в наше сердце милосердным Богом. Так, после обеда мне без всякой причины пришла на память песня: «Заря, заря, ты освещаешь мне путь к ранней смерти» — и т. д.; промурлыкав про себя мелодию, я пропел потом громко, обращаясь к брату:

Хороши твои ланиты,

Милый друг, но вспомни ты,

Что ведь розы вянут все.

Однако мы пошли купаться без всяких опасений. Оскар много уже раз купался в этой бухте, которая выше была очень мелка, отчего ее вода неприятно нагревалась. Мы стали отыскивать более глубокое место, как вдруг мой брат, побледнев, как мертвец, сказал: «Ах, Боже мой, неужели же я утону! Я чувствую, что не могу преодолеть какого-то внутреннего страха. Просто я плыть даже не могу дальше».

Моя обязанность была отговорить брата от купания, по крайней мере отсоветовать ему. Но чего бы я не сделал и чего бы не в состоянии был сделать, если бы только предвидел случившееся в эти четверть часа! Нырнув под воду, я верно исследовал глубину и сообщил брату, что берег вовсе не крут. Затем показал ему, как далеко он может плыть без всякой опасности. Сам же я поплыл на середину бухты и с наслаждением погружался в прохладную воду. Много раз я оборачивался, взглядывая на брата, и постоянно видел его стоящим на совершенно безопасной глубине. Я уже собрался было в обратный путь, как вдруг услыхал ужасный крик глухонемого мальчика, которому мы часто подавали милостыню. Он сопровождал его такими телодвижениями, что я, к ужасу моему, начал сомневаться в безопасности глубины. Я видел, что произошло несчастье, хотя ум мой не мог и не хотел допустить ужасную истину. Плывя со всем напряжением сил, я скоро достиг берега. Он был пуст.

«Брат! Оскар! Оскар!» Ответа нет. Куда же он мог деться, ведь даже его башмаки остались здесь. Но вдруг я постиг весь ужас случившегося! Между тем глухонемой созвал людей. Я попробовал нырнуть в глубину, но члены мои как бы расслабли — я не мог! Несколько раз я погружался в воду, но меня постоянно выносило наверх, так что я должен был поручить ныряние подошедшим нубийцам.

Я сидел на прибрежном песке, разбитый душой и телом. В глазах у меня мутилось, я дрожал и ни на что не был способен. Я делал себе горчайшие упреки, что покинул того, кого теперь даже и спасти не способен. Говорить я не мог.

Весь берег покрылся народом. От 15 до 20 нубийцев ныряли по всем направлениям и неутомимо. Доктор, Али-ара, мой немец-слуга, наш домохозяин — все они старались побуждать людей на поиски. Тотчас притащили барку, снова и беспрерывно ныряли под воду. Наконец тело отыскали и, подняв его на барку, снесли в нашу комнату. Меня тоже скорее несли, так я плохо сам мог идти.

Мы положили безжизненное тело на кровать и начали его тереть шерстяными платками. Доктор сперва открыл жилу на правой руке — кровь не показалась! Потом он повторил ту же операцию с левой рукой — показалось только несколько капель крови! Доктор был неутомим. Он принял все надлежащие меры и сам постоянно помогал исполнять их. Он делал все, что в состоянии сделать человек и дельный врач. Под конец он открыл дыхательное горло, чтоб впустить воздух в легкие, но уже поздно! Нам пришлось оплакивать мертвого. Доктор Фирталер полагал причиной его смерти апоплексию.

Меня увели и пробовали утешить. Плача, они действовали, следуя словам Шефера:

Рыданьям друга вторить — это благо:

С его груди снять груз великой боли,

Давать слова его немому горю,

Чтобы скорей прошел бы путь страданий.

И действительно, я начал плакать! Я не мог удержать слез, струившихся из моих глаз. Я старался собраться с духом — и не мог. Я пробовал, как мусульманин, заставить себя верить в безжалостный рок — и этого не мог. Во всю ночь сон не смыкал моих глаз. Эта ночь была самая печальная и самая долгая в моей жизни. Когда я смотрел на мерцание свеч, которые, как последние стражи, горели вокруг дорогого мертвеца, то мне казалось, что с ними гаснет последняя искра надежды, вспыхивающая во мне. Когда же приходил взглянуть на меня верный турок Али-ара и когда я видел его скатывающиеся по бороде крупные слезы, тогда мои чувства снова вырывались на свободу и я снова начинал горько плакать.

На следующий день наш добрый домохозяин и славный адъютант губернатора Халиль-эффенди стали хлопотать о всем необходимом для погребения. Гроб сделали из двух наших дорожных ящиков красного цвета и в полдень положили в него труп. Доктор приказал его обмыть и одеть в белую одежду. Ширим-бей прислал не только столяров для изготовления гроба, но и двух своих адъютантов, чтоб приготовить все необходимое для парадного погребения. Позже явилась команда солдат, чтоб почетным эскортом следовать за похоронным шествием.

После обеда мы покрыли заколоченный гроб австрийским флагом, под защитой которого мы так счастливо двигались до сих пор. Сверху положили две пальмовые ветви, под ними мы часто сидели вдвоем. Потом мы покинули город и направились к коптскому кладбищу. Впереди нас шли солдаты, сопровождаемые адъютантами дивана. За гробом шли мы: Али-ара, наш гостеприимный друг Морпурго, купец Ханна-Субуаэ, домашняя прислуга и несколько коптских христиан. Мы направились на восток пустыни и через четверть часа пришли на кладбище. Много труда стоило сделать могилу, так как ее вытесывали в скале. Это также было распоряжение губернатора; он даже приказал принести на кладбище несколько сот маленьких обожженных кирпичей, приготовленных для постройки мечети. Это для того, чтоб сделать свод над могилой христианина! Последнюю работу скоро окончили. Коптское духовенство благословило и молилось над мертвецом. Мы вторили ему словами и мыслями. Турки тоже молились с нами.

Мне было приятно видеть, как люди пяти различных религий соединились, чтоб отдать последнюю почесть мертвому и чтоб на пяти различных языках молиться на его могиле. Ты, читатель, считающий мусульманина-турка фанатиком, лучше бы сделал, если бы узнал его покороче, прежде чем стал судить о нем? Спроси себя: стал ли бы ты молиться на гробе грека, копта, мусульманина или еврея так, как молились они?

Мы опустили гроб в яму и, по обычаю нашей родины, бросили по горсти земли на останки благородного оплакиваемого человека.

Втроем мы выехали в пустыню, а воротились вдвоем. Тут, конечно, каждый