купцы, едущие в Судан с мануфактурой для обмена на арабскую камедь и александрийский лист. Главный владелец их эль-Хаваджэ-Ханна-Сабуаэ — толстый человек, проклинающий нубийское солнце и везущий с собой слугу из Алеппо[59]. Сам же он уроженец Сирии. Его сопровождает тощий лицемерный и низкопоклонный левантинец, который, судя по слухам, живет его милостями и зовется Аабд-эль-Феттах. Они намереваются примкнуть к нам. На другой барке собралось от шести до восьми купцов, преимущественно с мелочными товарами; они также джеллялиб, то есть торговцы невольниками, по крайней мере, невольники числятся у них побочной кладью среди камеди и александрийского листа.

Шейх-эль-джемали посылает ко мне, прося скорее двинуться в путь или по крайней мере послать вперед вещи: иначе ему неоткуда будет достать верблюдов, если еще приедет несколько купцов. Это мне весьма неприятно: брат болен и не может двинуться в путь; поэтому я дал приказание Али-ара приготовить все к отъезду и самому отправиться с караваном.

13 апреля. Греческие купцы покинули лагерь в обществе немецкого слуги Тишендорфа и Али-ара. Они отправились с кладью в Новую Донголу, а мы остались на месте с двумя слугами-нубийцами. Вечером сверху спустился сюда маленький караван, в 11 дней совершивший предстоящий нам путь. Хозяин каравана — турецкий купец и бывший солдат. Зовут его Мухаммед-ара. С ним находится одна из его жен, и она теперь больна. Он совершенно веселый пришел к нашему доктору, прося для нее лекарства. Доктор ответил, что прежде всего нужно видеть эту женщину, на что турок сперва никак не соглашается, а потом уступает, но с тем, чтоб сперва получить лекарство. Каждый твердо стоял на своем, не желая исполнить требование другого, пока не исполнится его собственное. Никто из них не уступил. Женщина осталась больной, а турок ушел в свою палатку, тяжело вздохнув: «Аллах керим!»

Нас ежедневно стал мучить сильный хамсин. Он поднимает и кружит целые облака пыли и несет их через сквозные залы нашего жилища, преимущественно же сквозь бывшие стойла. Мы раскинули палатку, но ветер ночью опрокинул ее прямо на нас. Наконец, чтоб иметь возможность хотя бы спать спокойно, мы легли под защиту стены и раскинули там нечто вроде бедуинского шатра.

18 апреля. Брат чувствует себя не настолько крепким, что может ехать далее. Вчера пришли верблюды, из которых я выбрал три хороших хеджина и из этих трех опять выбрал лучшего, чтоб оседлать для брата. Несмотря на мое отсоветование, доктор променял большого, прекрасного верхового верблюда на гораздо меньшего, чтоб не так высоко было падать. Я собственноручно оседлал всех верблюдов, потому что невозможно ехать на дурно оседланных, хотя сам по себе верблюд и был хорош. Также совершенно не все равно, каким способом выстлано седло.

Мы покинули Вади-Хальфу около 9 часов утра и направились легкой рысью к большому катаракту. В полдень мы остановились около Абкэ и тут съели свой в высшей степени простой обед. Один из нашей прислуги, нубиец Идрис, который был теперь у нас вместо повара, отправился на маленький островок и без всякой причины исколотил бедное, безвредное население его. Жители пришли ко мне с жалобой. Я их утешил уверением, что этот парень получит заслуженное наказание, которое я привел в исполнение посредством нильской плети, потому что прегрешения его давно перешли всякую меру. Он был из тех, которых можно обуздывать только кнутом. Несмотря на значительность сегодняшнего наказания, оно на него подействовало лишь на несколько дней, как мы это скоро увидим.

В 4 часа пополудни мы с братом поехали впереди и ко времени аишэ приблизились снова к нильскому берегу, где и остановились, разложив далеко светящий огонь. Только по прошествии часа явился вьючный верблюд с нашим доктором. Слабое животное, на котором он ехал, во время дороги упало, и теперь его привели порожняком.

Через час после этого мы достигли к полудню Земнэ и осмотрели маленький развалившийся храм; с закатом солнца продолжали путь. Гораздо приятнее ехать при лунном свете, в вечерней прохладе, чем в палящий дневной зной. Наконец наши верблюды так устали, что упрямо легли около большого отдыхающего каравана. С большими усилиями мы заставили идти их далее. Около 11 часов вечера остановились.

Вся сегодняшняя дорога чрезвычайно тяжела. Она идет то в гору, то под гору, через хребты и песчаные поля Батн-эль-Хаджара.

20 апреля. Жар так томителен среди черных раскаленных скал, что мы принуждены делать ночные переходы. Днем навьюченные верблюды не в состоянии пройти большое пространство. Мы проехали лишь несколько часов до полудня и после солнечного заката прибыли в Аллах-Мулэ (Божие святилище), а двумя часами позже в Акашэ.

На следующее утро, когда на небесном своде еще блистали яркие звезды, мы отправились в путь по каменистой и трудной дороге. Горы вышиной более тысячи футов тянутся по противоположному берегу, дугообразно изгибаясь, близ уже знакомого горячего источника Окмэ. Их зубчатые вершины резко обрисовываются на освещенном уже востоке. Через несколько минут они сияют великолепнейшим пурпурным блеском, который все более и более превращается в золотой и возвещает о прибытии дневного светила. Сумерки так быстро исчезают, что в южных широтах они, собственно, вовсе не существуют: в несколько минут мрак ночи переходит в дневной свет. В нашем отечестве эти несколько минут заключают в себе все великолепие утра. Рассеиваясь так быстро, это дивное зрелище приобретает тем большую красоту (если только нечто столь возвышенное может еще что-нибудь приобрести). Через 15 минут после первого утреннего луча зубцы гор противоположного берега уже позолочены солнцем[60].

В полдень отдых в деревне Далэ, вблизи шеллаля того же имени. В 4 часа пополудни мы с братом, опередив вьючных верблюдов, сокращали путь приятными разговорами о родине и строили планы на будущее.

22 апреля. Наша большая собака так обожгла ноги о песок, что не может бежать дальше. Мы принуждены были поднять ее на верблюда, хотя это было сопряжено с некоторыми неудобствами. После выезда нашего из маленького мимозового леска подул сильный хамсин, который, однако, в полном разгаре прекратился. К полудню мы подъехали к одной одиноко стоящей хижине, где две прелестные берберки угощали нас молоком и очень приветливо упрашивали не отказываться от гостеприимства их бедного домика. К сожалению, мы принуждены были ехать дальше и отклонить их предложение. Мы остановились у Сакхие-эль-Аабид[61] (черпального колеса невольника) и поместились в хижине вместе с такрурскими пилигримами, идущими в Мекку.

Сакхие-эль-Аабид — первый привал в Дар-эль-Сукоте. Пустынное и печальное Баттн-эль-Хаджар лежит позади. Нил здесь опять расширяется, а финиковые пальмы снова