и вперед; но этим усиленным движением она только крепче стягивает силок, и если ей даже удастся освободиться от тарелки, то силок с дубинкой все-таки останется у нее на ноге. Тут кочевникам легко уже проследить и изловить зверя с помощью своих отличных, быстрых, как ветер, и хорошо дрессированных собак. Если бы силок был привязан к более тяжелому предмету, то газель, наверное, разорвала бы его и убежала.

Только лишь 3 июня, после аассра, покинули мы Бир. Погонщики верблюдов потратили целый день на наполнение наших мехов. Часто приходилось ждать по нескольку часов, пока в глубине колодезя наберется столько воды, чтобы ее можно было зачерпнуть. Вчера напоили жаждущих верблюдов.

От колодезя дорога направляется сперва на юг, а потом на юго-восток. Я намеревался проехать всю ночь напролет, чтобы обогнать наш караван, ушедший несколькими часами раньше. Однако доктор объявил, что не желает мне сопутствовать, боясь упасть с верблюда по такой дурной дороге. Естественно, что наш караван тоже нашел удобным остановиться; но это случилось только потому, что я не торопился и не был там в это время. С восходом луны мы отправились далее и нашли всех их еще спящими. Разбудив ленивых соней, я приказал навьючить верблюдов, после чего мы тихо потянулись далее все в том же самом обыкновенном юго-восточном направлении. Газели и другие антилопы появлялись стадами, но не подходили на выстрел. Следы страусов перекрещивались по всем направлениям. По ним хорошо можно было видеть, медленно или быстро пробежала птица. В первом случае следы были только 5 футов длины, в последнем же они были от 8 до 9 футов.

Уже в 9 часов жар сделался так невыносим, что пришлось остановиться. В описываемое время года следовало бы непременно ехать преимущественно ночью, но в этом мне мешала леность погонщиков верблюдов. Мы остановились в тени нескольких кустов и, к удивлению, нашли двух из вышеупомянутых ступенчатохвостых птиц мертвыми на земле. Причину их смерти я не могу объяснить.

Лишь во время аассра караван должен был двинуться в путь для перехода «Госс», о котором я никак не мог составить определенного представления. Мне рассказывали, что он тянется от Кордофанадо Бербер-эль-Мухэирэф и что верблюды тонут на ходу в его песке. По-видимому, люди с некоторым страхом приближались к этой части пустыни.

Перед солнечным закатом двинулись в путь. Когда уже стемнело, мы нагнали караван. Погонщики, распевая, шли за своими животными. Один из них запевал, а другие после каждой строфы подтягивали следующий припев: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» (Брат, мое страстное ожидание — это Пророк). Зная трудности путешествия по пустыне, удивляешься, как может погонщик быть веселым и распевать, когда видишь, что он, навьючив верблюда с утра, целый день идет под палящим зноем; что в целый день не проглотит куска пищи и ест только вечером или в полдень, в жаркое время года, да притом пища его такова, что у нас на родине ею можно кормить одних свиней.

У наших погонщиков ноги, обутые в плохие сандалии, были обожжены (ведь даже наши собаки не могли бежать по раскаленному песку и опалили ноги, так что мы принуждены были взять их на верблюдов); пот лил ручьями с их насквозь пропыленного тела. Они лишь по временам смачивали язык несколькими каплями теплой вонючей воды из мехов. Единственная их пища в продолжение всего пути была та же самая, которую в сыром виде давали верблюдам, и они никогда не ели более двух раз. Обыкновенно же они обедали в полдень и до следующего полудня ничего не ели. Конечно, справедливо, что во время страшного жара не чувствуешь никакого голода, а только лишь жажду, жажду, жажду! Однако же как согласовать воздержанность этих людей с их страшно утомительными переходами пешком. Я не понимаю, как они не мучаются голодом и не жалуются на эти нечеловеческие труды. Они даже веселы и довольны!

К закату солнца их члены как будто приобретают новую силу, крепость и выдержанность, с наступлением же прохладной ночи, чарующей все живущее своей беспредельной невыразимой красотой, в сердцах этих людей поселяется радость, которая высказывается в песнях. Тут возбужденная и деятельная фантазия дает изможденному страннику самые освежающие образы. Она рисует ему прохладные колодези, окруженные пальмами и оттененные пахучими мимозами, палатки с приветливыми кочевниками дружественных племен или же представляет родных и друзей.

Смотрите, не знаком ли уж сын пустыни с этой хорошенькой смуглой девушкой! Она дожидается чего-то, открыв занавеску палатки, и, увидав чужестранца, бежит к нему навстречу, дает ему приветствие мира и затем вводит в воздушное жилище своих родителей. Без сомнения, что он хорошо знает ее; ведь это его милая, его нареченная невеста. Для нее он трудится, чтоб скорее выплатить завещанный Пророком махр и затем раскинуть с ней палатку в этой прекрасной стране. Здесь колодезь. При мысли обо всех этих радостях сердце его охотно обращается к высшему существу, и вот поэтому он каждую строфу своей песни кончает постоянно повторяющимся припевом: «Схокхи-эль-рассуль я ахуана!» Сердце набожного мусульманина жаждет более наслаждений, обещанных Пророком, чем прелестей и красот, изображенных в его песнях.

В этом заключается смысл слышанных мною сегодня стихов, которые я превратил в простую прозу. В моей душе тоже звучали немецкие песни, и я мурлыкал про себя различные родные мелодии, до поздней поры слушая пение джэмали в тишине прекрасной ночи. Мало-помалу наступила тишина, утомление. Пение прекратилось. Мы сошли с верблюдов и растянулись на коврах в мягком песке пустыни. Перед моими глазами проносились еще яркие образы песни, но они все более и более исчезали.

5 июня. Еще было темно в пустыне, а мы уже сидели в седлах и ехали дальше. Теперь мы находились в Госсе. Это холмистая, волнообразная местность с глубоким мелким песком. В ней нет деревьев и почти никакой растительности. Верблюды часто утопали в песке на целый фут и двигались вперед медленно.

При солнечном восходе все небо обложилось бесцветным туманом и атмосфера была до такой степени знойна и томительна, что мы скоро стали искать прохладного места для остановки. Наши вьючные верблюды так измучились, что многие из них упали с вьюком. Пришлось уменьшить их груз и, несмотря на возражения погонщиков, навьючили его на верблюдов с водой. Их мехи были большею частью пусты. Недостаток в воде сделался еще чувствительнее, когда пал верблюд, на котором мы хранили себе воду для питья. Эта вода еще сносна на вкус, но из мехов невозможно было пить. Мы предвидели, что скоро будет самум, и с беспокойством ждали