следующих дней. Теперь главное дело было как можно скорее достигнуть Нила. Мы переменили направление и вместо юго-юго-востока поехали прямо на юго-восток. Мне пришлось сменить своего верхового верблюда, потому что он, даже развьюченный, едва тащил ноги, идя около каравана. Хабир уверял нас, что завтра рано утром мы будем в принильской деревне Вад-Бишари.

Мы отправились далее после аассра и некоторое время опережали караван. На горизонте приближалась гроза. Молния блистала, и гремел гром, хотя еще в большом расстоянии от нас. Вскоре на нас налетела страшная буря. Она подняла облака пыли и иссушила воду в наших мехах. Мучимые ужасной жаждой, мы легли, так как ехать далее и думать нельзя было при нашей усталости.

6 июня. Когда отправлялись в путь, солнце, как и вчера, скрывалось за целым морем тумана. Предметы едва различались на 300 шагов расстояния. Мы увидели солнце, когда оно высоко взошло на небе. Оно было величиной менее луны. От нашего караванного пути не осталось ничего, и даже пропали в песке следы верблюжьих ног. По моему карманному компасу я заметил, что хабир ведет нас то вправо, то влево. Он не находил точки направления среди сухого тумана. По-моему, он забирал слишком на восток. Но при теперешнем нашем положении я не решался полагаться на свой компас более, чем на него. Ведь мы должны были вполне основываться на его знании местности. Ветер снова поднялся. Он был просто раскаленно-горячий и невыносимо увеличивал нашу жажду. Со вчерашнего полудня у нас с нашей верной собакой не было во рту ни капли воды. Язык бедного животного далеко отвис. От жажды она жалобно выла и как будто задыхалась. Нас всех мучила сильная головная боль и несказанная усталость. Газели и зайцы стадами прыгали вокруг нас. Никто и не думал их преследовать. Все наши мысли были заняты только одной водой. Так мы ехали до полудня со скоростью, с какой могли только бежать верблюды. Я с тревогой замечал, что мы колесили по всем направлениям.

Я справедливо мог опасаться, что вожатый сам не знает, где находится. К счастью, мы встретили дерево, на котором какое-то кочевое племя повесило свою утварь, и тут висел мех, до половины наполненный водой. Невозможно описать раздавшиеся тут радостные восклицания. Мы чувствовали, что долее не вынесем жажды, и если бы кто-нибудь стал препятствовать нам, то мы с оружием в руках отняли бы этот мех, пожертвовав скорее жизнью, чем им. Но никого не было видно на всем пространстве. Эта вода, наверное, была припасена пастухами, которые, должно быть, часто сюда приходят со своими стадами. Хотя тепловатая и испорченная, она великолепно освежила нас. Мы не позабыли и нашу бедную собаку. Она с жадностью вылакала полную тыкву.

Хабир опять уверял нас, что мы очень скоро достигнем реки. Поэтому он и не взял с собой найденную воду; отчасти же он не сделал этого потому, что, наполнив наши зимземиат, мы поставили бы владельца этой воды в большое затруднение, что вполне могло случиться. Мы быстро поспешили вперед и скоро пересекли ряд холмов, с которых ожидали увидеть Нильские горы, однако же ничего не видели, кроме такой же пустынной равнины, как и прежде. Под мимозовыми кустарниками паслись стада коз и баранов. Мы не замечали при них ни одного пастуха. Спустя некоторое время наши верблюды спугнули дрофу. Мы хотели ее преследовать, но она в испуге улетела, как только я стал приближаться к ней с винтовкой. Тут мы вступили в хор, покрытый роскошной растительностью. Мы увидали прекрасные, высокие деревья с густыми верхушками и толстыми, сочными листьями. В этом хоре пасется довольно большое количество верблюдов, которые, по словам арабов, не касаются этих деревьев.

После двухчасовой езды мы подъехали к другим деревьям, под которыми спали люди. Опускаясь на землю, верблюды разбудили девочку с лицом шоколадного цвета. У нее был тонкий, резко очерченный профиль, красные губы, белые безукоризненные зубы и глаза, в которых было целое небо. Поистине ничего нет прекраснее темных глаз арабки. Глаза северянок обыкновенно слишком кротки, в глазах же коричневой или белой арабки соединяется невинность взгляда газели с лучистым огнем орла.

Это было дитя не более десяти лет, однако уже теплота, воздух и свет юга развернули эту почку, и ей недоставало только нескольких месяцев, чтобы распуститься в настоящий цветок. Я приобрел ее благоволение, подарив ей несколько стеклянных бус.

Когда женщина на юге подходит доверчиво и без всякого принуждения, то это производит самое благоприятное действие на чувства европейца. В Египте женщина, дико убегающая при виде мужчины, возбуждает лишь самую грубую чувственность; между тем как дитя бедуинов, свободная дочь пустыни, привязывает ум и сердце более прочными узами. К той можно чувствовать страстные желания; эта же способна пробудить любовь.

После получасового отдыха, взяв воды и молока, мы направились в деревню этих людей. Мы не отъехали еще и 300 шагов при зное нубийского полудня, как нас догнала наша малютка и попросила доктора, ехавшего позади, взять ее к себе на верблюда. Она объявила, что хочет попасть к своим родителям, раскинувшим свое кочевое жилье невдалеке, куда она нам и показала ближайшую дорогу. Под кустом лежали несколько баранов. Признав их за своих, она сошла с верблюда, чтобы подогнать их к лагерю. Потом это дело взял на себя хабир, а я посадил малютку к себе на верблюда. Моя собака соскочила и побежала за нами. Я отдал ее на попечение вожатого, а сам со своей маленькой путеводительницей быстро поехал в деревню.

Мы скоро доехали до нее. Ее ядро составляли от 10 до 12 близко друг к другу раскинутых палаток, сотканных из козьей шерсти. Прочие стояли ниже в отдалении, в тени густолиственных мимоз. Свой лагерь эти люди называли Абу-Реие. Они дружески приветствовали нас и отвели под дерево, стоящее среди деревни, под тенью которого мы и расположились. Нам принесли четырехдневной вонючей воды из мехов. Она была тепла и испорчена, а мы пили ее с жадностью! После этого пробудился голод. Со вчерашнего вечера мы ничего не ели. Жажда до сих пор удерживала всякое побуждение голода. Мы стали просить кочевников принести чего-нибудь поесть. Но у них ничего не было, кроме хлеба из дурры. А хлеб этот — густой, черный, как смола, кислый, полный пепла и угольной пыли. Наш доктор почувствовал к нему непреодолимое отвращение и не был в состоянии проглотить кусок. Неотступные же требования моего желудка преодолели все прочее. Я всеми силами старался представить себе, что я во