народу, ведь основная толпа наверняка сидела в зале. Все незнакомцы. Поверить не могу: мы бросили Божену в больнице! Что с моими куриными мозгами?!

Дмитрий Владиславович как всегда ускользал чуть впереди. Свернул влево и скрылся за поворотом.

— ДИМ, СТОЙ!

Я растолкала каких-то перегородивших дорогу девок. Вырвалась из-за нагретого турникета, повторила увиденный маршрут режиссёра.

— Ди… — Догнала. Судорожно одёрнула за руку и остолбенела рядом. — …ма.

Перед нами распростёрся знакомый коридор. Тусклый, устланный линолеумом и ведущий в крыло замдиректора по социально-воспитательной работе. Ведущий в кабинет Дмитрия Владиславовича с Олесей.

Таким незамысловатым образом мы снова оказались в колледже. ЗАШИБИСЬ!

Поездка оборвалась слишком внезапно, но жар продолжил терроризировать лицо. Капля пота потекла по лбу.

В непонятках мы с режиссёром переглянулись: ему всегда приходилось смотреть вниз с задранным носом. Первое, о чём подумала я — хотя бы море его не укокошит. В колледже безопаснее!

Здесь всего лишь имелись ножи, паяльники, станки и электрические стенды.

Навстречу нам из семинарной внезапно вышла забытая в Сочи Божена:

— О, Дмитрий Владиславович! — Я кашлянула и выпустила его ладонь, которой он даже не удосужился меня придержать. — Мы уже украсили зал декорациями. Проверите?

— Дмитрий Владиславович! Почему дипломы тепликов ещё не на подписи у директора?! МЫ НАЧИНАЕМ ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА!

Вперёд стука каблуков нам навстречу хлынуло знакомое приторное облако парфюма. Ульяна Игоревна разъярённо зацокала к невозмутимому режиссёру в вырвиглазном салатовом костюме.

А Димон, оказывается, теперь и куратор? Разве не кураторы этим занимаются?

Я растерянно отодвинулась от Димы, уступая дорогу суетной замчихе со стопкой вкладышей с гербами.

— Живее, — она всучила их режиссёру и принялась подталкивать его за плечо.

В меня угодил безэмоциональный короткий взгляд, хоть немного дающий понять, что Дмитрия Владиславовича ещё заботит моё существование. Затем режиссёр послушался свою начальницу. Двинулся вместе с ней в противоположном от нас с девчонкой направлении, выслушивая новый список указаний.

Я метнулась к Божене. Взяла за руку и тревожно выпалила:

— Ты не обижаешься?!

Заскучавшая девчонка оттолкнулась от стенки и слегка изумлённо приоткрыла рот:

— Нет, конечно. А есть на что?

По коридору пронёсся смех. Сверху спускались студенты.

— Я… я… просто вспомнила Сочи. Когда мы уезжали из больницы, где ты была?

— На галке, — ухмыльнулась девчонка. — Где же ещё?

— О! У меня до сих пор камни остались в мокасах! — Меня вдруг кто-то грубо схватил в объятия, потеребив за плечо. Чуть не до сотрясения.

Так, а ещё по спиртовому амбре я быстро поняла, что это Ларцев, ржущий на половину шараги, снова испортил наш никогда не клеящийся подолгу разговор с Боженой.

Я, дыхнув в сторонку, еле вылезла из-под его тяжёлой руки. Осмотрела красную ленту, надетую поверх белой рубашки с коротким рукавом. В образ выпускника ПТУ входили также пирсинг, джинсы и обувь с местного рынка на босые ступни.

Чтоб он знал! По сравнению с костюмами Дмитрия Владиславовича его гардероб ПРОСТО ОТСТОЙ!

Водоросля пошатнулся между мной и Боженой. Прислонился выцветшей головой к стене и, видимо, решил вытряхнуть сочинские сувениры нам под ноги. Очень приятно!

Его друзья-недотёпы двинулись вниз по лестнице. Наверное, в «курилку», существование которой упорно отказывался признавать директор.

Рома, ковыряющийся в обуви, выглядел мало соображающим, и я невольно представила, на какую свинью походила, когда согласилась с ним бахнуть. Или в некоторые другие моменты своей жизни из прошлого…

— Прошу прощение, леди.

Об линолеум ударился мелкий камушек. Божена следила заинтересованно, поглядывала то на меня, то на Водорослю. А я пялила брезгливо. До того момента, как не остановила взгляд на большом пальце его голой ступни.

На нём была набита татуировка бабочки.

Мне стало резко не по себе. Я уже где-то их видела!

38. Повод для упрёков

Вот это поворот! Неужели она набила себе такую же татуировку?! Батя свернёт Любе палец. Ощущение дежавю меня окончательно разочаровало. Я не впервые уставилась на разъярённую сестру. На пошатывающегося Ларцева, на выпускной которого она притащилась. Снизошла с универа в шарагу. Тупица… Кто прячет символ любви в вонючем ботинке?!

— Проваливай отсюда! — обратилась Люба ко мне. Явно хотела ещё и обозвать, но в её глазах промелькнула лишь бессильная ненависть. Я припомнила, как успела по ней соскучиться в поездке, и дала себе слово больше никогда так не обжигаться. — Тебя искать заколебались!

Кто?!

— Вы с Алиной знакомы?!

— Представь себе, Ром. Это моя сестра!

Я оторвала от Любы взгляд только для того, чтобы увидеть дурацкое лицо Водоросли.

Мразота. Как и прежде, ни капли раскаяния. На его сморщившемся лбу отпечатался весь мыслительный процесс по спасению собственной шкуры. Поверить не могу, что он мутил с моей сестрой! Ещё и пытался ко мне подкатить…

— Люб! — выдохнула я.

— Заткнись! Я теперь всё поняла! Ты кинула меня одну с платами для проекта и уехала в Сочи с моим парнем!

Её рыскающий в поисках подтверждений взгляд завистливо скользнул по моему платью, которое подарила мама. Я ведь в нём вошла в этот "коридор воспоминаний". Не имело совершенно никакого значения, что теперь я отвечу. НО ЛЮБА ВЕДЬ САМА ПРЯТАЛА РОМУ! Откуда мне было знать, что его положено обходить за километр?

Божена, не ведая, во что ввязывается, вклинилась спокойным голосом:

— Алина влюблена в другого. И предупреждала об этом Рому с самого начала.

Поразительно, насколько девчонка была привержена нашей дружбе. С этого момента я начала бесповоротно верить в её существование.

Хрупкая Божена не испугалась моей сестры, пышущей гневом. У Любы сосуды полопались на белках и подрагивал туго затянутый на затылке хвост. После долгого перерыва в общении мне показалось, что она поправилась, и из-за этого напоминала ту самую девочку с хомячьими щеками.

— Не объясняй ей, — смиренно обратилась я к Божене. — Она всегда винит меня во всех своих проблемах.

Плохие оценки — я повлияла. Не захотели с ней общаться — потому что я мимо проходила. Мало внимания от бати — это я отняла.

За батю вообще шла отдельная битва, которую, как считала Люба, она всё время проигрывала. Она слепошара, отказывалась видеть! Он не относился ко мне особенно или как-то лучше. Батя ругал всех по заслугам. Но наверняка прямо сейчас Люба хотела бы предъявить мне свой излюбленный аргумент: «А ты всегда перетягиваешь внимание на себя»! Только она почему-то молчала до покрасневших щёк.

Я увидела вдруг в её глазах столько боли, что покосилась на лестницу. Возникло жгучее желание сбежать подальше. Чтобы не знать, что Люба способна испытывать что-то кроме презрения… Ларцев, кажется, был не в состоянии даже слегка утешить её.