— Хватит молчать! Что это было? Ты можешь объяснить?!

Он пожал голыми плечами. А мне удалось обхватить его торс ещё плотнее, словно у режиссёра оставался шанс ускользнуть.

На голове ощутилась тяжёлая широкая ладонь, а затем и успокаивающее поглаживание.

— Ты меня разыграл, да? — прошептала я.

Хорошо, пускай так. Больше никаких Ларцевых, алкоголя и лазаний по балконам! НИ ОДНОГО ЕДКОГО СЛОВА! КЛЯНУСЬ! Только не оставляй меня… Только не оставляй! ЧТО Я БУДУ ДЕЛАТЬ ЗДЕСЬ БЕЗ ТЕБЯ?!

Дмитрий Владиславович судорожно вздохнул в моих старательных объятиях.

И, наконец, бледно заговорил:

— Я видел… белый свет.

К сожалению, это не отстойная попытка меня перевоспитать. Я не знала, как теперь справиться с мыслью о том, что я буквально убила режиссёра своими словами…

"Я НЕ ПРОЩУ! Раньше меня никто никогда не трогал! Теперь я буду думать о том, что это сделал… САМЫЙ НЕПОДХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК!"

34. Одиночество

Мои бёдра до сих пор содрогались.

На их внутренней стороне, из-под задравшейся длинной футболки Дмитрия Владиславовича, я рассматривала засохшую кровь. Солнечный свет прорывался через лёгкое одеяло, под которым мы с головой прятались.

Хотя было не от кого. Ни в коридорах, ни на ресепшене, ни на побережье нам не встретилась ни одна живая душа. Странно, но после «приступа смерти» меня мало, что могло удивить по-настоящему.

Ступней касались прохладные камни, а в ногах шипело море. Я испытывала практически умиротворение. И изо всех сил игнорировала тревогу, глодающую рёбра.

Пускай хоть все сгинут из этой реальности! Кроме режиссёра, так чувственно меня… ну… Я даже не знаю, каким словом воспользоваться.

Всё прошло безупречно: то, как Дмитрий Владиславович дотрагивался, как смотрел, как м… мучал меня. Как двигался во мне… За одним, кажется, незначительным исключением.

— Я хочу искупаться, — внезапно объявил режиссёр.

— Конечно.

Пришлось выпустить нагретую ладонь. Я вдруг поняла, насколько крепко её сжимала. После затянувшегося молчания Дмитрия Владиславовича, которым он встретил моё признание, я словно пыталась удерживать его насильно.

Дима похоронил свои актёрские навыки. Не слишком умело избегал заглядывать в мои пытливые глаза. Что бы это значило?.. Придвинулся, тепло чмокнул меня в губы и поспешил вылезти из-под одеяла на улицу.

Я, сглатывая горечь, слушала, как от шагов стукаются камни. Затем его наверняка по щиколотки окатила волна.

А меня окатило свежими воспоминаниями о том, как он, не проронив ни слова, уходит в ванную. Как раздаётся журчание воды из-под крана. Я безвольно плетусь следом подглядывать. Дима прислоняется одной ладонью о кафель у зеркала, а второй… дрочит. И, запрокинув голову с шапкой рассыпающихся волос, спускает несостоявшихся детей в раковину.

У меня снова с силой запульсировало между ног.

Это возбуждающе. Ново, откровенно. Только, кажется, не взаимно… О, НЕТ!

Я позволяла себя целовать, так и не получив ответа. Как навязчивая идиотка выпросила у него футболку. Лыбясь натянуто, лишь бы не подавать виду, что ляпнула что-то слишком важное, уломала пойти на пляж. Я бы хотела говорить не в шутку о свиданиях с ним… Я бы хотела знать, что тоже им любима!

После того, что между нами было, НЕУЖЕЛИ ЭТО НЕ ТАК?!

Я чуть не задохнулась от несогласия. Вынырнула из-под одеяла на пробуждающую прохладу и зажмурилась. Взошедшее солнце слепило, а ветер резво взметнул пыль. На зубах заскрипело.

Крепкая мужская фигура с голой спиной стояла по пояс в воде. Дмитрий Владиславович, наверное, любовался горизонтом.

Он помогал снимать зрительное напряжение, которое режиссёр схлопотал из-за меня?

— ДИМ! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

Пожалуйста, не молчи…

Наверное, Дмитрий Владиславович не испытывал взаимности настолько, чтобы терять контроль и признаваться мне в ответ. Поэтому ведь и нравился мне так сильно? Потому что был сдержанным, рассудительным, останавливал меня в шаге от необдуманных поступков или хотя бы пытался… НО ВЕДЬ НЕ ОТ ЧУВСТВ!

Ни за что не поверю, что Дима не понимал, насколько важна для меня близость с ним! Я ведь предупреждала! Если он недостаточно влюблён, ЗАЧЕМ ТОГДА ВСЁ ЭТО БЫЛО?! ОН ЖЕ НЕ МОГ МНОЙ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ?

Он не такой! Нет же?

Я прикусила губу, вновь выглядывая из-за края одеяла. Режиссёр, зачесав пятернёй мокрые волосы, поплыл в сверкающей глади воды. Прямо как в кино. И почему я сейчас не рядом? Не целую горячо в губы... Встала и догнала!

От его футболки, источающей тепло, настолько приятно пахло, что вызывало желание кататься по земле в истерике. Требовать того, что ни один человек не сможет пообещать другому — даже такой весь из себя достойный Дмитрий Владиславович — принадлежать.

Но как-то же вышло, что меня и просить не пришлось! Я ему уже принадлежала! А РЕЖИССЁР МНЕ — НЕТ! Я сердце тут же сжигала в уголь, а он…

Не раз давал понять, что я тороплюсь. Ну конечно. А как можно оставаться терпеливым, когда от чувств штормит? ХОТЬ БЫ НАУЧИЛ МЕНЯ! Откуда взять столько хладнокровности, чтобы притворяться, словно не расслышал признаний в любви? Каким бездушным камушком для этого стать?! А я ведь даже смелости не нашлась повторить! Не хотелось напрашиваться на жёсткий отворот прямо в лицо.

Будто я не знаю, как Дмитрий Владиславович умеет…

Может, он подумал: «Любит меня? Ну ок, пускай». ИЛИ КАК?! ЧТО У НЕГО В БАШКЕ?

От каждой последующей мысли я задыхалась. Накручивала их себе на шею и затягивала потуже вместо кос, с которыми совсем недавно играл режиссёр. Очень путало то, каким правильным он стремился предстать перед обществом, и как вожделенно меня… отжаривал. Несостыковка.

Ещё несколько мерзких помыслов, и я начала думать о том, что Дима и вправду способен жестоко шутить. Умирал ли он по-настоящему? Или сыграл на моих чувствах, чтобы… чтобы меня поиметь. Неужели…

Я осознала, как последние несколько минут в застывших слезах умоляюще пялюсь наверх. Искала там ответы и солнце, чтобы нафиг выжечь себе сетчатку! Чтобы больше никогда не смотреть в сторону хитроумного режиссёра. Но вдруг обнаружила, что прежде голубое утреннее небо кажется каким-то грязным, серым.

Я вскочила, закутываясь плотнее. С трудом вздохнула в порыве поднявшегося пыльного ветра. Воздух оказался обжигающе ледяным. А потом и ноги свело до вырвавшегося из груди визга. Шипящая белой пеной волна накрыла ступни, намочила обувь, брошенную режиссёром одежду и край одеяла, и злобно попятилась, будто готовясь напасть вновь.

Но мы ведь расстелились достаточно далеко от моря… Мы ведь… О БОЖЕ!

То самое ощущение, что охватило меня в номере перед «умирающим» Димой, сжало сердце в тиски.

Я нервно сглотнула. Осмотрелась по