гонорар только за одобренные работы, что могло повлиять на решения. Кроме того, он постепенно разочаровался в «Шляпах». «Свободные народы имеют право говорить свободно», – утверждала теперь его газета. В 1756 г. он разрешил Бахмансону (получившему дворянство и новую фамилию Норденкранц) напечатать анонимный памфлет «Свобода в использовании разума, пера и печати». Правительство немедленно его запретило. Однако в 1760 г., будучи влиятельным членом только что созванного риксдага, чьи полномочия превосходили власть Канцелярской коллегии, Норденкранц передал свою работу другому цензору и наконец добился ее публикации наряду с гораздо более объемным, почти 700-страничным трактатом, призывавшим к коренному реформированию политической системы Швеции. Он не предлагал отменить цензуру, а лишь выступал за более широкую свободу политической дискуссии – как в Англии, на чей пример и авторов неоднократно ссылался. Когда Совет запретил распространение этой последней книги, Норденкранц добился, чтобы ее текст рассмотрели все 1000 членов риксдага, которым он номинально адресовался. В результате аргументы книги получили широкое распространение. Это стало началом конца для «Шляп» и существующей системы регулирования печати.

НАУЧНАЯ И ГРАЖДАНСКАЯ СВОБОДА

Это был не единственный жест. Всего несколькими месяцами ранее Эльрих оказался вовлечен в другую полемику вокруг памфлета о свободе слова, написанного не политиком, а молодым финским ученым Петером Форшколем, чья карьера олицетворяет связь между скандинавскими дебатами о свободе слова и международными научными тенденциями. Форшколь начинал с изучения теологии в Уппсальском университете, намереваясь стать священнослужителем, как и его отец. Но затем он выучил арабский и древнееврейский языки и попал под влияние Карла Линнея, великого ботаника и зоолога. В 1753 г. Форшколь переехал в Геттинген, чтобы продолжать обучение у известного востоковеда и философа Иоганна Давида Михаэлиса. Три года, проведенные там, пробудили в нем страстный интерес к свободе слова. Отчасти это было связано с его научной деятельностью. Он написал и защитил диссертацию на латинском языке «Сомнения в принципах современной философии», где критиковал господствующую онтологию Христиана Вольфа как устаревшую и недостаточно рациональную. Форшколь всегда любил остроту академических дебатов и не упускал случая задеть чувства влиятельных ортодоксальных мыслителей на родине, таких как Валлериус. Но в Геттингене он начал воспринимать свободу слова как вопрос гораздо более широкого, общественного значения – одну из фундаментальных основ подлинно свободного общества.

Отчасти это объяснялось тем, что Форшколь оказался в университете, интеллектуальный климат которого был в равной степени английским и немецким. Университет был основан в 1737 г. Георгом II, королем Великобритании, курфюрстом Ганновера, как прогрессивный центр просвещения в его германских владениях. Форшколь находил его атмосферу более вольной по сравнению со Швецией, и его профессора поощряли такой взгляд. У них с Форшколем было много дискуссий о значении свободы, вспоминал позже Михаэлис, в которых он объяснял ученику, «что шведская свобода сильно отличается от того, что мы называем свободой. Там [то есть в Швеции] никто не смеет высказывать свое мнение, не говоря уже о том, чтобы его напечатать, – мы такое считаем рабством». «Если бы только в Швеции была такая свобода мысли и письма, как в Англии и Германии», – сетовал Форшколь по возвращении в Уппсалу. Хотя он никогда не был на Британских островах, его чаяния относительно шведского общества формировались под влиянием представлений об английской свободе печати и гражданских свободах.

Другим его знакомым, несомненно укрепившим такой взгляд, был блестящий молодой голландский издатель Эли Люзак, который прибыл в Геттинген в качестве нового университетского печатника и книготорговца всего через несколько месяцев после Форшколя. Михаэлис был одним из тех, благодаря кому удалось его привлечь: он даже помог найти хорошее место для магазина, где Люзак продавал новейшие работы со всей Европы. За предыдущее десятилетие, обосновавшись в Лейдене, он стал центральной фигурой в международной «республике писем», известным редактором и печатником научных работ и журналов на нескольких языках. Сам Люзак был автором и интеллектуалом с живым интересом как к политике и текущим событиям, так и к новейшим научным исследованиям. Незадолго до переезда в Геттинген один из его анонимных памфлетов был публично сожжен магистратом Амстердама за слова (с одобрительными цитатами из Локка и многих других английских теоретиков-вигов) о естественном праве народа на восстание против тирании. Большинство печатников XVIII в. были твердо уверены в необходимости свободы печати, но мало кто занимался этим вопросом столь глубоко и публично, как Люзак.

В 1748 г. Люзак опубликовал одно из самых спорных произведений эпохи Просвещения – анонимный трактат «Человек-машина» своего друга Жюльена Офре де Ламетри, французского врача, бежавшего в Лейден после того, как его предыдущая книга на ту же тему – о материальности человеческой души – была запрещена в Париже. Его новая работа произвела еще больший фурор из-за явно атеистических выводов. Голландские власти распорядились конфисковать и уничтожить все экземпляры этой работы. Люзака неоднократно допрашивали о происхождении книги и наложили крупный штраф. Несмотря на это (и личное несогласие с аргументами), он отказался раскрыть автора и помог ему бежать в Пруссию, где Фридрих Великий включил Ламетри в свою свиту почетных интеллектуалов. Люзак тайно издал дополнительный тираж «Человека-машины», а также свой собственный памфлет на эту тему («Человек больше, чем машина»). Он также участвовал в оживленных публичных и частных дебатах о свободе мысли и свободе печати. В следующем году Люзак подробно изложил свои взгляды, снова на французском языке, в анонимно изданном «Эссе о свободе выражения мнений» (1749).

Это было, по сути, выражение протестантской философии морали, связывающей свободу мысли со свободой совести. Подобно единоверцу-гугеноту Бейлю, на которого он ссылался, Люзак возвеличивал научный поиск истины через рациональную аргументацию и осуждал религиозную нетерпимость к ученым дискуссиям. Без полной свободы религиозных и моральных дебатов невозможно найти истину, а в политической сфере, если правители справедливы, им нечего бояться критики. Как и Мильтон, Люзак утверждал, что даже вредные по своей сути идеи могут иметь пагубный эффект только в умах, склонных к пороку: проблема в безнравственных людях, а не в плохих идеях. Он также полагал, что идеи невозможно подавить и что широкая публика в конечном счете всегда отличит истину от заблуждения (даже если иногда и ударяется в последнее). В то же время, будучи на протяжении всей жизни приверженцем философии Христиана Вольфа, Люзак подчеркивал, что его модель касается только добросовестного выражения рациональных аргументов. Она не распространялась на другие виды высказываний или письменного изложения идей, которые с полным правом могли подвергаться цензуре: художественную литературу, пасквили и памфлеты, «книги, полные непристойных и оскорбительных слов», произведения, смешивающие аргументы с оскорблениями и непристойностями, – или, добавлял он с озорством, невежественные и вредные высказывания священнослужителей о политических делах.

Когда Фридрих Великий попытался убедить Люзака переехать в