в том, что различие между безобидной научной деятельностью и опасным подрывным учением существовала, по сути, лишь в глазах смотрящего. Бейль, Спиноза и Кант защищали научное свободомыслие как часть собственной критики религиозных предрассудков, поповщины и нетерпимости, однако для католиков и более ортодоксальных протестантов по всей Европе такая критика, независимо от того, насколько она была ученой или благопристойно выраженной, представляла серьезную угрозу. Труды Бейля были повсеместно запрещены. Спинозу изгнали из амстердамской еврейской общины за преподавание «отвратительной ереси»; его сочинения запрещали по всей Европе, и их можно было печатать только подпольно.

То, что первые теоретики академической свободы отличались противоречивостью, не было случайностью, как и схожесть аргументов в пользу религиозной и научной свободы слова. Поскольку религиозные вопросы были как центральными для науки, так и крайне чувствительными с политической точки зрения, свобода слова в науке никогда не могла похвастаться аполитичностью. Более того, попытки представить ее таковой сами по себе были политическими заявлениями. Как и все определения свободы слова, они подчеркивали, что с собственных взглядов авторов необходимо снять ограничения.

Даже в самых духовно терпимых европейских странах, таких как Англия и Голландская республика, радикальные научные и религиозные размышления никогда не были безопасны. Сочинения, которые могли поощрять безбожие, политическое недовольство, неподчинение или сексуальную распущенность, все равно попадали под запрет, а их авторы и издатели преследовались. В других местах действовала более строгая цензура, которую помогала обходить давняя практика печати работ в одном месте для продажи в другом. Наиболее спорные материалы распространялись только в рукописном виде. То, что появлялось в печати, было результатом нескончаемых переговоров между авторами, печатниками, цензорами, духовенством и светскими властями.

По мере того как принципы религиозной и/или научной свободы слова принимались в той или иной степени образованными европейцами, они все больше распространялись и на публичные обсуждения в целом. Даже в самом сердце инквизиции образованные читатели, желавшие познакомиться с определенными запрещенными книгами, могли получить официальное разрешение на это, а к середине XVIII в. светские власти разных государственных образований на территории Италии все чаще определяли свободу печати более либерально, чем традиционно допускало духовенство. Сама наука также становилась все более доступной. Самые популярные работы Бейля публиковались не на латыни, а на французском, а затем переводились на английский. Новые научные периодические издания, такие как основанный им в 1684 г. популярный журнал Nouvelles de la république des lettres, позволяли даже любителям быть в курсе последних научных новостей, книжных обзоров и дебатов на английском, немецком, голландском, итальянском или французском языках.

Как отмечали в 1753 г. редакторы «Энциклопедии», великого памятника французской просветительской мысли, «мы полагаем, что демократия республики писем должна распространяться на любой предмет, допускать и терпеть даже самую жесткую критику, если только она не носит личного характера». Простое утверждение о том, что открытые публичные дебаты рассеют заблуждения и принесут просвещение во все сферы жизни – мораль, сельское хозяйство, религию, торговлю, образование, управление, – было внутренне привлекательным для прогрессивных христиан, которые верили, что именно такой дух рационального, свободного исследования ранее разрушил религиозные предрассудки и преобразовал научное понимание мира. Великим двигателем прогресса был печатный станок, освобождение которого от цензуры стало, таким образом, необходимым условием прогресса человечества.

РАСПРОСТРАНЕНИЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Как могла бы выглядеть такая свобода печати на практике? Хотя Жан-Жак Руссо, самый влиятельный европейский социальный теоретик второй половины XVIII в., не рассматривал этот конкретный вопрос отдельно, его идеи о человеческой природе, общественном развитии и общей воле народа глубоко повлияли на международную дискуссию. Популярный французский писатель Луи-Себастьян Мерсье, например, опирался на них в своих запрещенных, но ставших бестселлерами работах, рисующих просвещенное будущее.

В настоящем, сообщал Мерсье читателям, истина подавляется тиранией, деспотизмом и суевериями. Цензура защищает коррумпированных правителей от возмущения, которое на них обрушили бы бесстрашные философы, способные безошибочно разоблачать несправедливость. Однако повсюду идеи просвещения «пробуждают Европу от спячки» – вскоре общество, право и политика будут руководствоваться «чистым светом разума». В утопическом мире Мерсье в 2440 г. философы XVIII в. почитаются как пророки, чьи труды вдохновили народ на ниспровержение угнетения и создание истинно рационального общества.

Граждане XXV в. уничтожили большинство других текстов из прошлого, ибо те были полны заблуждений – «ничто не уводит разум дальше от истины, чем дурные книги». При этом они прославляют свободу печати как «подлинное мерило свободы народа». Поскольку их правительство справедливо, оно не боится критики; а поскольку народ рационален, «публикуется очень мало нелепостей». В самом деле, в силу того что объективное «мнение общества» является лучшим судьей порока и добродетели, оно автоматически выявляет произведения, которые могут содержать «опасные принципы, несовместимые со здравой моралью», – «глас народа является единственным судьей в этих случаях; и только к нему [и] прислушиваются». Автор любой «дурной книги» вынужден «прятаться от глаз, чтобы скрыть свой позор, пока не искупит его, написав что-нибудь более рациональное и полезное для общества». Тем временем его дважды в день навещают два добродетельных гражданина, которые с помощью разумных аргументов раскрывают допущенные им ошибки. Все они мужчины: в совершенном грядущем женщины могут быть только женами и домохозяйками, но никак не писательницами и полноправными гражданками.

Это восторженное видение предполагало, что освобождение печатного станка приведет к рождению просвещенной общественности, единой в своем понимании истины и неприятии заблуждений. Как утверждал Руссо, в правильно устроенном обществе «общее благо проявляется столь очевидно, что для его распознавания требуется лишь здравый смысл» – общая воля всегда «неизменна, неподкупна и чиста».

Распространение просвещения казалось, однако, крайне спорным проектом. Идея ставить под сомнение всякий признанный авторитет и перестраивать общество на основе свободных публичных дебатов была ненавистной для большинства консервативных мыслителей, правителей и церковников. И даже осознанно просвещенные мыслители сильно расходились в своих взглядах (настолько, что Просвещение в действительности никогда не было единым проектом, а складывалось из множества направлений и взглядов). Несмотря на постоянную борьбу с цензорами и сожжением книг, Руссо отстаивал право правительств контролировать распространение идей, обязанность авторов подчиняться существующему законодательству и необходимость правильного подхода к образованию. Общая воля не была тождественна мнению большинства; чрезмерные разногласия и публичные дебаты тоже не являлись благом, если вели к разобщенности или заблуждениям. Свобода выражения мнений, утверждал он, могла быть как хорошей, так и плохой: все зависело от последствий. Ответственные книги, подобные его собственным, способствующие общему благу, заслуживают защиты. А клевета и оскорбления – нет, равно как и непристойные, подрывные или иным образом опасные сочинения.

ПРЕССА И ОБЩЕСТВО

К середине XVIII в. в результате дебатов сформировалось два характерных взгляда на печать, свободу и политику. Британские и американские оппозиционные авторы (как и многие французские) делали акцент на роли прессы