был богатым и влиятельным политиком, отцом семерых детей и пасынков, владельцем роскошных особняков, обширных поместий и рабов. К его огромной досаде, один из них – чернокожий американец, «сообразительный и хитрый малый» по имени Яфф, которого он приобрел совсем недавно, осмелился сбежать. За его поимку Александер назначил крупное вознаграждение. Этот раб скрылся около 9 июня, и объявление публиковалось несколько недель, до конца июля, – возможно, это означало, что ему удалось остаться на свободе.

Яфф был грамотным и, по всей видимости, подделал разрешение, чтобы сбежать. Он носил ливрею и, похоже, служил дворецким у Александера. Кто знает, доводилось ли ему просматривать книги в библиотеке Александера, лучшей в Нью-Йорке, или хотя бы бегло пролистать «Письма Катона». Впрочем, это не имеет значения. Он понимал силу слов и того, что написано. Его продавали уже дважды. Ему было известно, что такое свобода на самом деле и как белые люди определяют ее границы, и он не хотел позволять им делать это.

Глава 5

Эксперименты эпохи Просвещения

Первые в мире законы, явным образом защищающие свободу выражения мнений, были приняты не в Великобритании, Голландии, Франции или Америке, а на севере Европы. В декабре 1766 г. король Швеции утвердил революционный статут «О свободе сочинений и печати». Он начинался с одобрения «великих преимуществ, которые приносит обществу законная свобода сочинений и печати»:

Беспрепятственное взаимное просвещение в различных полезных сферах не только способствует развитию и распространению наук и ремесел, но и предоставляет каждому из наших верных подданных более широкие возможности для получения знаний и понимания мудро устроенной системы правления; кроме того, такая свобода должна рассматриваться как одно из лучших средств повышения нравственности и поощрения повиновения законам в результате предания огласке в печати злоупотреблений и беззакония.

Вскоре этому примеру последовал и новый принц Дании-Норвегии. Швеция была вражеской страной, поэтому в Датско-норвежском королевстве при обсуждении свободы печати в 1770-х гг. никто не ссылался на нее, хотя она наверняка служила ориентиром. «Мы решили дозволить в наших королевствах и землях всеобщую и неограниченную свободу печати», – провозглашал датский указ от сентября 1770 г.:

Мы убеждены, что для беспристрастного поиска истины так же вредно, как и для выявления старых заблуждений и предрассудков, когда честные патриоты, радеющие об общем благе и подлинном благоденствии сограждан, из-за приказов, предубеждений или почтения к персонам боятся и не имеют возможности свободно писать, бороться со злоупотреблениями и разоблачать предрассудки согласно своему разумению, совести и убеждениям.

Внезапное принятие скандинавами свободы выражения мнений было особенно примечательным, поскольку эти культуры прежде отличались крайней нетерпимостью к критическим высказываниям. В отличие от Британии, голландских Соединенных провинций и Северной Америки, в северных королевствах было мало типографий, царила строгая цензура, господствовало авторитарное управление и почти отсутствовала политическая журналистика. В шведском законодательстве до того времени считалось преступлением выступать с критикой конституции – даже приватно, без распространения своих идей. Согласно датскому и норвежскому кодексам, любой, кто написал или опубликовал «анонимный памфлет или порочащее сочинение на какое-либо авторитетное лицо», приговаривался к пожизненной каторге или казни.

Как же получилось, что два таких нетипичных государства стали пионерами в узаконивании свободы выражения мнений? Что это означало для них и как их истории вписываются в глобальную историю свободы слова? Чтобы ответить на эти вопросы, нужно начать с анализа того, как к середине XVIII в. интеллектуалы по всей Европе рассматривали свободу выражения мнений и свободу печати.

СВОБОДА ФИЛОСОФСТВОВАНИЯ

Создатели скандинавских законов о свободе слова исходили из нескольких общих предположений. Самым базовым было убеждение, что свобода дискуссий способствует продвижению истины и знаний. Это уже было давно установленным научным принципом. Со времен Средневековья европейские университеты, как и их аналоги в Азии и Африке, использовали организованные словесные диспуты для исследования спорных тем. Обращение с опасными идеями и их разоблачение в этой тщательно контролируемой среде – на латыни, в стенах университета, под руководством правоверных профессоров с опорой исключительно на рациональные аргументы – должно было прививать студентам и преподавателям иммунитет против заблуждений и способствовать правильному пониманию[5]. Правители также часто наделяли университеты и академии особыми полномочиями в области цензуры и публикации богословских, философских и научных текстов.

Научный идеал libertas philosophandi («свобода философствования») распространялся также на международный интеллектуальный обмен через печать и переписку. В XV в. европейские гуманисты придумали термин «республика писем» для обозначения своего трансграничного сообщества ученых. К 1700 г. эта концепция стала общеизвестной и часто преподносилась как символ приверженности эгалитарной свободе выражения мнений. Вот, например, как о ней отзывался в 1697 г. человек, хорошо знакомый с цензурой, великий французский философ Пьер Бейль – человек, который провел большую часть своей научной жизни в изгнании из-за преследования со стороны протестантов. Республика писем, писал он прочувствованно, была иной. В реальном мире правители повсюду контролировали, что можно и чего нельзя говорить. Республика писем, напротив,

является предельно свободным государством. Единственная признаваемая власть в нем – это власть истины и разума: под их покровительством можно вести войну против кого угодно… Что касается заблуждения и невежества, то каждый человек имеет право взять в руки оружие и может воспользоваться им, не спрашивая разрешения у правителей.

Иными словами, первые теоретики свободы слова в науке определяли ее как отдельную сферу, находящуюся вне государственного контроля. Серьезные научные дебаты следует оставить нерегулируемыми, настаивал Бейль, поскольку они безвредны. «Демонстрация недостатков, которые есть в книге» никогда никому не вредила. Это существенно отличается от публикации вредоносных «пасквилей» или «сатирических выпадов»: даже ученых необходимо наказывать за подобное, «поскольку сатира лишает человека репутации, что является своего рода гражданским убийством». Надлежащая научная деятельность или искренние религиозные размышления – это одно, а клевета или подстрекательство к мятежу – совсем другое.

Даже Барух Спиноза, самый радикальный теоретик libertas philosophandi XVII в., подчеркивал этот момент. Свобода философских размышлений «абсолютно необходима для прогресса в науке и искусствах», объяснял он, но никто не должен говорить или действовать против «законов властей» или распространять мятежные доктрины: «преданность государству превыше всего». Такого же мнения придерживался столетием позже влиятельный прусский философ Иммануил Кант. Аргументированные публичные дебаты, утверждал он, «должны всегда быть свободными, и только они могут привести к просвещению» – однако такая интеллектуальная свобода вполне совместима с «меньшей степенью гражданской свободы». Заискивая перед своим просвещенным, но деспотичным монархом Фридрихом Великим, Кант различал свободу рассуждений и политическую агитацию. «В интересах государства» даже ученые «должны вести себя послушно, чтобы правительство могло направлять их… Здесь, безусловно, не позволено спорить; напротив, следует повиноваться».

Извечная сложность обоснования академической свободы слова подобным образом заключалась