в обеспечении подотчетности правителей – к 1800 г. некоторые английские комментаторы называли журналистов новым «четвертым сословием», наряду с тремя традиционными «сословиями» – духовенством, дворянством и простолюдинами. Англоязычные консерваторы чаще сетовали на то, что бульварная журналистика и дешевые издания разлагают политику и подрывают общественный порядок. Тем не менее и они превозносили свободу печати от государственного контроля как ключевую особенность своего конституционного устройства. В своем влиятельном толковании 1769 г. консервативный оксфордский профессор, судья и член парламента Уильям Блэкстон отмечал: суть свободы печати заключается просто в отсутствии «предварительных ограничений», то есть контроля текста перед публикацией.

Многие скандинавские сторонники свободы печати вдохновлялись подобными взглядами, как мы увидим далее. Однако на их представления также сильно влияло господствующее мировоззрение в католической Европе, Латинской Америке, германском и восточноевропейском мире. Согласно ему, свобода печати являлась не фундаментальным правом, а инструментом управления. Она должна была использоваться для просвещения населения и модернизации страны, но не допускать подрыва социальной или политической стабильности. Определенные политические и религиозные темы считались слишком опасными, чтобы позволить их обсуждение широкими массами без надлежащего руководства. Большей свободой можно было наделить только образованных людей, а правители должны сохранять контроль над пределами, в которых разрешается вести публичные дебаты. При таком подходе свобода печати была вполне совместимой с той или иной формой предварительных ограничений.

Когда итальянские интеллектуалы превозносили свободу печати или право свободно мыслить и писать, они подразумевали не отмену цензуры, а лишь ее передачу из рук духовенства в руки просвещенных светских лиц. Популярный трактат философа Карло Антонио Пилати «О реформировании Италии, или Способы улучшения худших обычаев и самых пагубных законов Италии» (1767) наглядно продемонстрировал эту позицию. «Книги могут приносить не только пользу, но и вред», – объяснял он. Лучший способ обеспечить распространение «хороших книг» и не допустить публикации тех, что содержат «недопустимые заблуждения», – это поручить рассмотрение всех рукописей беспристрастным и просвещенным государственным цензорам. К середине XVIII в. по всей Европе официальными цензорами становились сами писатели и интеллектуалы (опять же, исключительно мужчины), симпатизировавшие идеям Просвещения. Как правило, они редактировали тексты в сотрудничестве и диалоге с авторами, считая свою роль скорее созидательной, нежели карательной.

Такая концепция свободы печати привлекала и правителей, которые стремились модернизировать свои государства, не отказываясь от абсолютной власти, например императора Священной Римской империи Иосифа II, урожденную немку российскую императрицу Екатерину II и ее бывшего возлюбленного, короля-англофила Речи Посполитой Станислава Августа. Цензурная политика в этих державах часто менялась со сменой правителей, их взглядов или в ответ на политические обстоятельства. Тем не менее в формулировках их законодательных актов, как и в описаниях современников, часто фигурировал термин «свобода печати». Вольтер в 1768 г. писал, что «свобода пера, существующая в Англии, такая же, как в Польше», словно ситуация в этих двух странах была сопоставимой.

Самым известным примером такого режима было правление Фридриха Великого в Пруссии, который на протяжении всего своего долгого царствования (1740–1786) позиционировал себя как самого просвещенного монарха-философа континента – он вел переписку с ведущими интеллектуалами, предоставлял убежище неоднозначным писателям и поощрял научные дискуссии. «Ничто не удивило меня больше по прибытии в Берлин, – отмечал один шотландский путешественник в 1775 г., – чем свобода, с которой многие люди обсуждают действия правительства и поведение короля… Та же свобода наблюдается и в книжных лавках, где открыто продаются литературные произведения всех видов». Однако это неизменно была свобода на условиях правителя. «Даже не заикайся о своей берлинской свободе мысли и выражения мнения», – писал другу в 1769 г. великий драматург и философ Готхольд Эфраим Лессинг вскоре после того, как покинул Пруссию и перебрался в более либеральный Гамбург:

Она не выходит за рамки права высмеивать религию сколько угодно… Но пусть кто-нибудь выступит в Берлине в защиту прав подданных, желающих возвысить голос против эксплуатации и деспотизма, как это уже происходит во Франции и Дании, – и тогда ты увидишь, какая нация даже сегодня является самой порабощенной в Европе.

Поскольку Германия была раздроблена на множество мелких княжеств, каждое со своей системой права и цензуры, формирование единого пространства для публичной дискуссии там происходило медленнее, чем в голландско–, франко– и англоязычном мире. До 1770-х гг. обсуждение свободы печати в Германии в основном ограничивалось учеными кругами, где доминировали взгляды ведущего философа страны Христиана Вольфа.

Вольф считал себя великим поборником бесстрашного рационализма. Он утверждал, что опора на разум – единственный верный путь к постижению истины. В 1723 г., после того как Вольф вызвал возмущение более ортодоксальных коллег в Университете Галле высокой оценкой моральных способностей нехристиан, его лишили профессорского звания и изгнали из Пруссии под страхом смертной казни. Только в 1740 г., когда на престол взошел Фридрих Великий, ему позволили вернуться. Несмотря на пережитое, взгляды Вольфа на свободу слова и печати оставались довольно традиционными. Libertas philosophandi, неоднократно подчеркивал он, была ограниченной сферой, не допускавшей затрагивания политических вопросов. Свободы, которыми пользовались ученые, не следовало распространять на широкую публику. Государственная цензура считалась необходимой, поскольку обычным людям еще недоставало рациональности, чтобы разрешать им делать собственные умозаключения.

Большинство последующих немецких теоретиков разделяли эту позицию. Даже Карл Фридрих Бардт, защищавший в 1787 г. свободу печати как право человека, говорил «стоп», когда дело касалось раскрытия «вещей, которые не являются публичными и не должны предаваться огласке». Он особо подчеркивал, что тайне деятельности правителей и министров «стоит оставаться полностью исключенной из сферы свободного обсуждения. Ибо если писатели начнут вторгаться в подобные материи и говорить о них публично, это может создать угрозу государству и подорвать уважение к монарху за рубежом». Кантовская концепция свободы слова («она не должна переступать границы почтения и преданности существующему строю») выросла именно из этой интеллектуальной традиции. После Французской революции некоторые молодые немецкие мыслители, такие как Иоганн Готлиб Фихте, заигрывали с более популистским, неограниченным взглядом на свободу печати. Однако для большинства свобода слова не могла превзойти по значимости повиновение государству.

Это объяснялось тем, что немецкие теоретики свободы печати были не только подданными самодержцев, но и зачастую их служащими. Поскольку они представляли крошечную элиту просвещенных ученых-администраторов, помогавшую управлять сравнительно небольшими консервативными государствами с узким кругом читающей публики, контекст их дискуссий существенно отличался от контекста большинства французских или англоязычных писателей конца XVIII в. Последние имели более открытый доступ к широкой, восприимчивой аудитории и часто отстаивали свободу печати, чтобы критиковать действующее правительство, повышать собственную популярность, высмеивать интеллектуальных оппонентов и получать прибыль от продажи своих публикаций.

Однако, несмотря на все эти различия и ограничения, большинство прогрессивных интеллектуалов XVIII в. в Европе и Северной Америке разделяли общую веру в то, что можно назвать теорией просачивания просвещения. Иными словами, если