чтобы позволить членам парламента говорить без стеснения. Концепция парламентской свободы слова всегда сочеталась с секретностью и ограничением свободы печати. Но в Швеции в 1766 г. над сторонниками такого мнения (включая большинство дворян-«Колпаков») взяли верх депутаты, которые под влиянием аргументов Норденкранца придерживались противоположной точки зрения – что «публика является просвещенным, беспристрастным судьей и никогда не принимает решений на… шатких основаниях».

Идея полной отмены цензуры была еще более спорной. В течение 12 месяцев никто даже не заикался о такой возможности. Затем, в апреле 1766 г., на малопосещаемом заседании комитета Кюдениус внезапно поставил этот вопрос ребром, заявив, что свобода печати – это основа национальной свободы, что «истина всегда доходит до сердца человека, если ее свободно излагают» и что цензура, «как бесполезная, ненужная и вредная, должна отныне полностью прекратиться». После жарких дебатов между ним и Эльрихом присутствовавшие проголосовали с минимальным перевесом за отмену цензуры. Вместо разрешения вопроса это раскололо комитет, который занялся подготовкой двух отдельных предложений для рассмотрения более широкой «большой депутацией» риксдага. Одно из них предусматривало отмену цензуры, другое – реформирование ее процедур. Когда осенью 1766 г. состоялось финальное голосование, первое предложение прошло с небольшим перевесом, несмотря на противодействие дворянского сословия, – ирония заключалась в том, что сам Кюдениус к тому времени был исключен из риксдага за публикацию ставшего бестселлером памфлета с критикой экономической политики парламента.

Однако даже принятие в 1766 г. закона о свободе слова не означало реального конца цензуры в Швеции. Как следовало из окончательного текста закона, принцип свободы печати распространялся, по сути, только на сферу экономических и политических дебатов. Именно за это ранее выступало большинство шведских теоретиков свободы слова – даже оригинальный, нецензурированный текст радикального памфлета Форшколя принимал как должное, что «неограниченная» свобода письменного выражения взглядов все же подразумевает «серьезное наказание за любое сочинение, которое, бесспорно, непристойно, содержит богохульство, оскорбляет частных лиц и подстрекает к явным порокам». Закон 1766 г. сохранял предварительную цензуру для текстов, которые «каким-либо образом затрагивают» христианское учение. Правительство должно было и дальше препятствовать ввозу и продаже «вредных… запрещенных и развращающих книг». А вступительные параграфы закона уточняли, что, помимо емкой категории «христианской веры», свобода печати не распространяется и на многие другие неприкосновенные сферы: «христианскую мораль и ее принципы», основы конституции, честь монарха, королевской семьи, правительственных чиновников, глав иностранных государств, членов риксдага и вообще «любого достойного гражданина». Написание или печать чего-либо, нарушающего эти ограничения, по-прежнему карались крупными штрафами, «суровым телесным наказанием» или даже смертью.

Если отмена предварительной цензуры была крайне спорным решением, то все эти ограничения разногласий не вызвали. С тем, что эти темы подлежат исключению из свободы письменного изложения взглядов и печати, комитет согласился в первую очередь, когда приступил к работе в 1765 г. В англоязычном мире идеи политической свободы слова пересекались с аргументами в пользу религиозной свободы. В Швеции, напротив, закон не допускал такой связи, даже если некоторые его сторонники частным образом и признавали ее. Сам Кюдениус с энтузиазмом поддерживал принцип просвещенного абсолютизма и, как Кёниг, Норденкранц и Форшколь до него, восхвалял пример китайцев, богатейшей нации в мире, чья концепция «свободы писать», по его словам, была предназначена главным образом для поддержания абсолютной власти их всемогущего императора. Еще до того, как он и его коллеги обратились к вопросу цензуры, их представление о свободе слова уже имело характерные местные особенности.

СВОБОДА И ЕЕ ОГРАНИЧЕНИЕ

Непосредственным результатом новаторских скандинавских законов о свободе слова стал драматический взрыв печатных дискуссий. Сотни памфлетов и десятки новых периодических изданий появились в Швеции после 1767 г., а в Дании – после 1770 г. Словно подтверждая одобрение со стороны просвещенного мира, сам Вольтер публично приветствовал торжество «свободы письменного изложения взглядов» в Швеции, а затем и в Дании – «людей нельзя считать свободными без возможности выражать свои мысли».

Однако уже через несколько месяцев в обоих королевствах были приняты законы для обуздания злоупотреблений новой свободой. В марте 1767 г. шведский статут сделал противозаконными подстрекательские высказывания, которые «через распространение подозрений и лживых измышлений приводят к появлению разногласий и вредных раздоров между гражданами государства». В Дании в 1771 г. полемика в печати все больше обращалась против Струэнзе, изображая его как узурпировавшего власть иностранца и даже как любовника королевы, якобы от него родившей в июле дочь. В ответ Струэнзе издал указ против «распущенности», направленный на «предотвращение злоупотребления свободой печати». В нем говорилось, что все публикации должны содержать имя печатника или автора, что написание чего-либо противоречащего существующим законам остается незаконным, а оскорбления, клевета и «подстрекательские сочинения» по-прежнему наказываются в соответствии с действующим законодательством. Это, однако, не помогло ему. Несколько недель спустя, в январе 1772 г., Струэнзе был свергнут в результате дворцового переворота и казнен. Свободу печати начали постепенно сворачивать, а в следующем году официально отменили.

Эра свободы печати в Швеции также закончилась в 1772 г., когда король Густав III отобрал власть у риксдага и восстановил неограниченную монархию. Монарх, считавший себя просвещенным реформатором, хвастался Вольтеру, что по его новым законам «свобода печати в Швеции стала более широкой, чем в любой другой стране, даже шире, чем в Англии», хотя на самом деле он неуклонно ограничивал ее.

Впрочем, идеал широкой свободы печати по-прежнему жил в обеих странах. Даже некоторые из самых яростных критиков Струэнзе среди датской интеллигенции продолжали выступать за него. В 1774 г., за два года до появления первых американских деклараций прав, влиятельный писатель Петер Фредерик Сум неофициально распространял вместе с экземплярами своего политического романа «Евфрон» конституционный манифест, провозглашавший, что у каждого должна быть возможность «свободно думать, говорить и писать, как он хочет» при соблюдении законов против «злоупотребления этой свободой», а также неограниченная свобода религиозных убеждений и право на подачу петиций. Вопрос был уже не в том, осуществима и желательна ли свобода печати, а лишь в том, какую форму она должна принять.

Во многих других частях света, напротив, идеал свободы печати оставался неактуальным или неизвестным. В Восточной Азии, где печать получила широкое распространение за несколько столетий до появления в Европе, ее использование оставалось под государственным надзором. В более бедных регионах Европы, как и в Индии, Африке, Австралазии, Османской империи и на большей части Американского континента, печатный станок в то время был еще редкостью. В Бразилии, за исключением одного или двух непродолжительных экспериментов, типографская печатная машина не использовалась до 1808 г., когда португальская королевская семья, спасаясь от вторжения Наполеона в своей гигантской трансатлантической колонии, привезла с собой печатную технику. Бразильская оппозиция, в свою очередь, перебралась в Лондон и начала пользоваться местными услугами печати.

Как бы то ни было, новаторские скандинавские законы о свободе слова имели международное значение. Их история показывает, что к середине