XVIII в., по крайней мере среди грамотных европейцев и североамериканцев, свобода печати стала глубоко транснациональной концепцией. Ее идеология занимала центральное место в трансграничных научных и общественных дебатах о просвещении и социальном прогрессе. На практике она тоже имела международный дух – люди неизменно определяли свободу печати, сравнивая ее состояние в своем городе или стране с ситуацией в других местах. В Нидерландах, где не было традиции дебатов о политической свободе слова, толчком для первых выступлений в защиту свободы печати стал пример английских дискуссий, связанных с Джоном Уилксом в 1762–1763 гг., а также недолго просуществовавшее предложение ввести предварительную цензуру в 1760-х гг. Эли Люзак снова сыграл здесь заметную роль. В 1770 г. новости о скандинавских нововведениях быстро подхватили французские, немецкие, английские, шотландские и карибские газеты. Несколько лет спустя как американские, так и французские революционеры, несмотря на некоторые различия в формулировках, приняли схожий подход к закреплению свободы печати в законодательстве. Они опирались на один и тот же транснациональный набор идей, а также постоянно ссылались на примеры законов и свобод в других странах.

Скандинавские указы не только продемонстрировали международный характер дебатов о свободе слова, но и стали первыми правовыми декларациями, определившими свободу коммуникации как базовое, индивидуальное право всех граждан. Это также оказалось заметным достижением. Хотя датское правительство в 1772–1773 гг. серьезно рассматривало возможность возврата предварительной цензуры, оно так и не сделало этого. Напротив, с этого момента скандинавские законы, какими бы ограничительными они ни были, всегда формулировались как меры по поддержанию благородных идеалов свободы печати и выражения мнений. Вместо отстаивания необходимости регламентирования высказываний и публикаций они исходили из противоположной предпосылки: все высказывания допустимы, если нет особых исключений. В течение XIX в. этот принцип постепенно стал повсеместной нормой. В наши дни даже откровенно репрессивные политические режимы по всему миру отдают ему формальную дань. Однако в 1766 г. это было новшеством.

Глава 6

Случайная исключительность Первой поправки

На самом деле есть только два представления о свободе слова как о праве личности. Первое можно назвать сбалансированным: каждый имеет право свободно выражать свое мнение, но с определенными ограничениями. Изначальные формулировки этой идеи, появившиеся около 1700 г., определяли ее как отличие свободы печати или слова, которая ценна, от распущенности или чрезмерной свободы, которая вредна. В этой модели право на свободу слова всегда сдерживается пониманием ее надлежащих границ. «Каждый имеет право свободно выражать и распространять свое мнение в устной, письменной и изобразительной форме», – гласит первая статья конституционной гарантии свободы слова, разработанной в Германии в 1949 г. «Цензура не допускается». Но вторая статья тут же уточняет: «Это право ограничивается положениями общего законодательства, нормами о защите молодежи и правом на личную честь». И еще одна статья предупреждает, что это также не относится к «тем, кто злоупотребляет свободой выражения мнения, в частности свободой печати» с целью подрыва демократии. Как и все права, свобода слова сопряжена с ответственностью.

Другое представление можно назвать абсолютистским или либертарианским. Это точка зрения, согласно которой, как выразился в 2015 г. писатель Салман Рушди, «в тот момент, когда вы ограничиваете свободу слова, она перестает быть свободой слова». Самым ярким выражением этой модели является Первая поправка к Конституции США: «Конгресс не должен издавать законов… ущемляющих свободу слова и печати». Никаких «если», никаких «но», никаких упоминаний о границах.

Контраст между сбалансированным и абсолютистским представлениями отчасти психологический. В соответствии с первым ограничение самовыражения является нормальным и необходимым, а со вторым – подозрительным и опасным, признаком ползучей цензуры или презренной интеллектуальной слабости. По словам Рушди, «свобода неделима… в тот момент, когда кто-то говорит: "Да, я за свободу слова, НО…", я перестаю его слушать». «Я абсолютный сторонник свободы слова», – часто с гордостью говорят люди, ведь так приятно выступать за свободу и против цензуры.

На практике, однако, либертарианские теории обычно признают, что свобода слова имеет пределы. Они не оправдывают ложные выкрики «ПОЖАР!» в переполненном театре, дачу ложных показаний или распространение детской порнографии. Поэтому вас можно простить за вывод, что различие между двумя моделями, по сути, риторическое, не имеющее существенного значения. В одном случае свобода слова всегда должна уравновешиваться иными соображениями, в другом – она имеет первостепенное значение, а все прочие детали остаются на втором плане. В итоге и то и другое предполагает сдерживание свободы слова, но с разных позиций.

Однако в действительности дело не только в этом, поскольку даже риторическое различие имеет два важных практических последствия. Во-первых, в рамках абсолютистской модели право на свободу слова можно законно распространить на подрыв профсоюзов, неограниченное вбрасывание в выборы корпоративных денег, допуск детей к интерактивным видеоиграм со сценами экстремального насилия и убийств или разрешение продажи фильмов, демонстрирующих жестокое обращение с животными, – это лишь несколько недавних примеров американской интерпретации такого подхода. Даже если конгресс и президент США специально запрещают подобные вещи, их постановления могут быть признаны недействительными Верховным судом на том основании, что они ограничивают свободу слова. Даже сами судьи в последнее время стали жаловаться на такую юридически закрепленную вседозволенность свободы слова, но этому способствует либертарианская формулировка Первой поправки.

Второе любопытное отличие заключается в том, что американская модель, основанная на Первой поправке, применяется только к государственному контролю («конгресс не должен издавать законов»). В негосударственных университетах, на работе, в СМИ или в публичном пространстве конституционное право на свободу слова не действует. В результате одни и те же слова или жесты (наклейка на бампере, коленопреклонение во время исполнения национального гимна или выражение политического мнения) могут быть священным свободным самовыражением в одном контексте, но совершенно незащищенным в другом – за это вас могут наказать, внести в черный список или лишить работы. Это происходит постоянно. Таким образом, право на свободу слова, закрепленное в Первой поправке, является одновременно гораздо более широким, чем в любой другой культуре, и гораздо более узким: в большинстве обстоятельств оно вообще неприменимо.

То, что американцы придерживаются абсолютистской, а не сбалансированной модели, – историческая случайность. Обе они появились около 1700 г. и фигурировали уже в первых законах, гарантирующих политическую свободу выражения мнений. Фактически вопрос о том, как именно сформулировать право на свободу слова, вскоре стал одной из самых горячо обсуждаемых юридических и политических тем в мире. В период с 1750 по 1850 г., когда письменные конституции обрели популярность по всему миру, свобода печати превратилась в наиболее часто упоминаемое конституционное право – более значимое, чем свобода вероисповедания или суверенитет народа. Свобода слова и письменного изложения взглядов также указывалась, хотя и не так часто. Свобода печати занимала в этих хартиях заметное место не случайно. К концу XVIII в. печать стала рассматриваться как незаменимый инструмент политической коммуникации