и прозрачного управления – помимо прочего, печатный станок был жизненно важен для распространения самих конституций. Такие документы появлялись в результате устных дебатов и переписки, но именно печать обеспечивала их распространение и придавала им силу на местном, общенациональном и международном уровнях.

По этим причинам после 1750 г. были приняты сотни законов, гарантирующих свободу выражения мнений. Однако на абсолютистской модели они строились лишь в одной стране – Соединенных Штатах, сначала в революционных конституциях восставших колоний в 1776–1784 гг., а затем в общенациональном Билле о правах, принятом первым федеральным конгрессом в 1789 г. и вступившем в силу в 1791 г. после его ратификации штатами. В целом эти тексты были одними из самых широко освещаемых и влиятельных правовых документов своей эпохи. Многие их положения копировались по всему миру, но только не подход к свободе выражения мнений. Вот уже более 200 лет законы о свободе слова в мире отвергают абсолютистский американский шаблон и вместо этого строятся на сбалансированной модели.

Чем именно это объясняется? Во множестве научных трудов, посвященных истокам американских доктрин свободы слова, этот примечательный факт практически не упоминается. Вместо этого исследователи взглядов начального периода американской истории сконцентрировались на двух связанных, но более узких вопросах: почему Первая поправка была сформулирована именно так и что именно тогдашние американцы понимали под свободой слова и печати. Эти вопросы вновь и вновь обсуждаются со ссылками на скудную документацию конституционного конвента 1789 г., местные газеты, памфлеты и переписку того периода, а также на споры вокруг тенденциозного закона о подстрекательстве 1798 г., подписанного вторым президентом Джоном Адамсом. Согласно этому закону «любое лживое, клеветническое и злонамеренное сочинение… против правительства» считалось федеральным преступлением. Он вызвал национальные дебаты о сфере действия Первой поправки, которые не прекращались до тех пор, пока Адамс не потерпел поражение на перевыборах в 1800 г. С уходом Адамса с поста президента закон прекратил свое действие, что, надо полагать, свидетельствовало о либертарианских взглядах его противников.

После этого большинство версий истории свободы слова переходят сразу к периоду после Первой мировой войны. Это связано с тем, как показано в главе 10, что только в 1919 г. Верховный суд начал применять Первую поправку к вопросам свободы слова и печати, и только с 1925 г. он распространил ее действие на местное законодательство наравне с федеральным (используя доктрину «инкорпорации» на основании Четырнадцатой поправки). Мало кто из ученых занимается исследованием промежуточного периода, и даже те, кто это делает, как правило, фокусируются на судах и спорах национального уровня, а не местного.

Однако из-за такой сконцентрированности внимания на национальных дебатах и законах из поля зрения ускользают многие аспекты ранних американских представлений о свободе слова. С одной стороны, полностью теряется такой важный фактор, как иностранное (то есть небританское) влияние на американское мышление. С другой стороны, затушевывается значимость законов штатов до и после 1789 г. Если же взглянуть на ситуацию более комплексно с учетом взаимосвязи международного, национального и местного законотворчества, то вырисовывается совсем другая картина. Становится ясно, что даже в Америке сбалансированный подход к свободе слова широко фигурировал на ранних этапах, причем не только в дискуссиях о строгих границах свободы слова, но и как предмет основных принципов права. Однако в июне 1789 г. его еще не было. В момент разработки Первой поправки абсолютистский взгляд казался очевидной основой для нее. Но, как мы увидим, еще до ратификации поправки ситуация начала меняться – американцы стали отдавать предпочтение альтернативному подходу к формулированию конституционного права.

МЕСТНЫЕ ДЕКЛАРАЦИИ

Почему белые поселенцы Америки, составляя свои революционные конституции, неизменно описывали свободу слова с позиции абсолютистских представлений? Вот как это выглядит в первых декларациях прав:

Июнь 1776 г., Виргиния: «Свобода печати – один из главных оплотов свобод и может ограничиваться только деспотическим правительством».

Август 1776 г., Пенсильвания: «Народ имеет право на свободу слова, письменного изложения и публикации своих взглядов; следовательно, свобода печати не должна ограничиваться». И далее: «Печатный станок должен быть доступен каждому, кто берется исследовать деятельность законодательной власти или любой ветви правительства».

Сентябрь 1776 г., Делавэр: «Свобода печати должна оставаться неприкосновенной».

Эти три формулировки стали стандартными образцами свободы слова в революционной Америке, быстро получив широкое освещение в газетах. Все остальные колонии, принимавшие подобные декларации позднее в 1770-х гг., просто копировали какую-то из этих моделей.

Основная причина такой формулировки заключалась в том, что в то время свобода печати означала для англоязычных поселенцев Северной Америки нечто весьма конкретное, а именно право печатать что угодно без предварительного разрешения властей. До скандинавских экспериментов 1760–1770 гг. такая свобода печати была исключительно английским явлением. В Северной Америке это также было сравнительно недавним нововведением. Еще в 1722 г. типографии существовали только в Бостоне, Нью-Лондоне, Нью-Йорке и Филадельфии, а их владельцы часто сталкивались с притеснениями и запретами со стороны местных губернаторов и законодателей. Однако после процесса над Зенгером в 1735 г. печатный станок в Америке превратился в распространенный, независимый и действенный политический инструмент, играющий все более важную роль в мобилизации оппозиции британской политике. В результате к концу 1760-х гг. колониальные губернаторы практически утратили возможность преследовать даже самые подстрекательские, клеветнические или лживые публикации.

Что именно означала свобода печати к 1770-м гг. помимо отсутствия государственного контроля? В конце 1774 г., реагируя на недавнюю отмену британским правительством местных законов и свобод в Квебеке и Массачусетсе, Континентальный конгресс восставших колоний публично объяснил, почему свобода печати является для них неотъемлемым правом:

Ее значение заключается не только в продвижении истины, науки, нравственности и искусств в целом, но и в распространении либеральных взглядов на управление государством, в обеспечении беспрепятственного обмена мнениями между подданными и, как следствие, в достижении их единства, благодаря чему недобросовестные чиновники вынуждены под давлением общественного порицания переходить к более достойным и справедливым методам ведения дел.

Иными словами, главной заботой были политические функции печати: она позволяла гражданам самоорганизовываться, распространяла либеральные идеи управления, обеспечивала подотчетность государственных служащих.

Более сложный вопрос, который обсуждался в англоязычном мире с 1695 г., заключался в том, насколько далеко должна простираться эта свобода. Как быть с личными нападками, распространением слухов или клеветой на государственных служащих? Должны ли чиновники иметь право на уважительное отношение или хотя бы на защиту от подрывных измышлений? А как быть с национальными интересами и угрозами измены, подстрекательства и гражданских беспорядков?

В этой сфере существовали две школы мысли. Одна, берущая начало в «Письмах Катона», была, по сути, либертарианской. Согласно ей, без надзора со стороны прессы государственные деятели будут злоупотреблять властью. Резкие нападки допустимы, если они содержат правду; ложь не может навредить действительно честному человеку; а простые люди лучше всех