с сутью конфликта между федералистским и антифедералистским представлением о Соединенных Штатах. Для федералистов вроде Мэдисона власть нового национального правительства, особенно конгресса, была ключевым решением многочисленных разногласий между штатами. А антифедералистам полномочия, предоставляемые теперь федеральному правительству, опасно напоминали те, которыми ранее злоупотребляла Британская империя. Именно поэтому Первая поправка приобрела такую странную форму – не декларация прав граждан, а только гарантия против превышения полномочий федеральным правительством. Смысл этой формулировки и цель текста заключались лишь в ограничении полномочий нового, национального конгресса.

В этом есть глубокая ирония. Как мы увидим далее, современная интерпретация Первой поправки постепенно перевернула изначальный смысл с ног на голову: сегодня она трактуется именно как гарантия индивидуальных прав, общенациональный характер которых превалирует над любыми ограничениями выражения мнений на уровне штатов или местном уровне. Но это совершенно не соответствует юридическому или политическому значению поправки в 1789 г.

Помимо этого, остальные изменения формулировок были, по сути, косметическими. И, несмотря на появившийся в последний момент акцент на ограничении прав конгресса, результат сохранил либертарианскую сущность всех американских деклараций о свободе слова и печати, принятых за предыдущие 13 лет. Летом 1789 г., казалось, просто не существовало иного мыслимого способа сформулировать этот конкретный идеал. Несмотря на широкий разброс взглядов американцев на точные границы свободы слова на практике, те в англоязычном мире, кто пытался описать ее как право, неизбежно скатывались к абсолютистской риторике. Но теперь все менялось.

НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ АТЛАНТИКИ

Нигде за конституционными нововведениями и дебатами Америки 1780-х гг. не следили с бóльшим интересом, чем в находившейся на другом конце света Франции, которая сама начинала переживать революционные изменения. И никто во Франции не стремился больше учиться на американском примере, чем молодой маркиз де Лафайет, герой американской революционной войны, «приемный сын» генерала Вашингтона, друг Франклина, Адамса, Гамильтона и Джефферсона, один из ведущих реформаторов при дворе Людовика XVI. Он назвал своего первенца Джорджем Вашингтоном, жадно поглощал последние американские политические трактаты и новости и бесконечно обсуждал их с Джефферсоном (посланником США в Париже с 1784 г.), а также со своими соотечественниками. Лафайет был самым известным из французских американофилов – писателей и законодателей, вдохновленных примером Америки. Его величественный дом в Париже стал центром встреч французских и американских политиков. На стене кабинета для собственного вдохновения он поместил копию американской Декларации независимости, выгравированную золотыми буквами, рядом с другой, пустой рамой – «ожидающей декларацию прав Франции».

В XVIII в. на то, чтобы пересечь Атлантику на корабле, требовалось несколько недель. В конце 1787 г. Лафайет наконец получил от Вашингтона копию федеральной конституции, согласованной в Филадельфии в сентябре. Такую же копию получил и Джефферсон, бывший губернатор и делегат от Виргинии, который вел активную переписку с Мэдисоном и другими по поводу ее ратификации, и немедленно призвал добавить «билль о правах, четко и без софизмов устанавливающий свободу вероисповедания, свободу печати» и другие неотъемлемые права.

Лафайет, конечно же, посоветовался с Джефферсоном, прежде чем ответить Вашингтону. «Я прочитал предложенную конституцию с невыразимым интересом и вниманием, – написал он генералу и добавил после размышления: – Меня смущают только две вещи – прежде всего отсутствие декларации прав». Однако это нельзя считать непреодолимой проблемой, продолжал он, несомненно, подразумевая аргументы своего друга-посланника, поскольку «билль о правах можно составить, если того пожелает народ, до принятия конституции». Вскоре они с Джефферсоном стали регулярно встречаться для обсуждения деталей такого текста с Томасом Пейном, англо-американским поборником свободы и демократии, который приехал в Париж, чтобы приветствовать революцию во Франции. По обе стороны Атлантики витал дух конституционного творчества. Здесь, во Франции, Лафайет сообщал Вашингтону: «Я всем сердцем желаю принятия конституции и билля о правах и надеюсь, что это произойдет максимально спокойно и взаимоприемлемо».

К весне 1788 г. все они надеялись, что вскоре будет созван французский национальный конвент для составления декларации прав. После того как Людовик XVI в августе объявил, что Генеральные штаты действительно соберутся в следующем году, круг Лафайета начал обсуждать, какую форму должна принять такая хартия. В Париже Джефферсон сообщал своим американским корреспондентам в декабре, что «все в мире сейчас заняты составлением собственных биллей о правах». Несколько недель спустя он отправил ряд образцов их проектов через Атлантику, чтобы помочь Мэдисону в его деле. Возможно, по схожим причинам маркиз де Кондорсе опубликовал свой проект как на английском, так и на французском языке. Когда в мае наконец собрались Генеральные штаты, Джефферсон помог Лафайету подготовить первое детальное предложение. Под гром аплодисментов 11 июля 1789 г. маркиз представил его недавно сформированному Национальному собранию. В последующие недели рассмотрели более 30 альтернативных проектов, прежде чем в конце августа согласовали окончательный текст Декларации прав человека и гражданина.

Свободы слова и печати были главными требованиями почти в каждом из этих предложений. Все знали об абсолютистском, американском подходе к этому вопросу. Некоторые делегаты руководствовались им при составлении собственных положений. Конституции американских штатов бесконечно переводились, обсуждались и служили источником вдохновения: даже вариант билля о правах ратификационного конвента Виргинии 1788 г., чья формулировка стала шаблоном для Первой поправки, был опубликован на французском языке ведущими американофилами в январе 1789 г.

Однако во Франции эти свободы означали нечто иное. Прежде всего речь шла о создании, а не о сохранении прав. Французских авторов и читателей к 1780-м гг. вряд ли можно было считать полностью лишенными права голоса с учетом множества способов обхода цензуры в печати. Но им приходилось прибегать к разным уловкам именно потому, что свободы печати в англоязычном понимании у них не было. Незадолго до созыва Генеральных штатов корона восстановила все свои меры контроля, включая предварительную цензуру публикаций и полицейский надзор за печатью. Французы, помимо прочего, стремились к той степени религиозной свободы, которую североамериканцы к 1780-м гг. считали само собой разумеющейся: в результате в их дебатах о свободе выражения мнений изначально доминировали вопросы религиозных диспутов и роли национальной церкви. В итоге в декларации появилась статья 10, согласованная еще до обсуждения свободы печати, которая гласила, что «никого нельзя преследовать за его убеждения, даже религиозные, если их выражение не нарушает установленный законом общественный порядок».

Политический контекст также был принципиально иным. Во время американской революции около трети поселенцев 13 колоний хотели сохранить верность Великобритании, а 20% населения составляли рабы. Помимо этого, там все еще проживало несколько сотен тысяч представителей коренных народов. И хотя патриоты, скорее всего, составляли менее половины фактического населения, им удалось представить свое восстание не как гражданскую войну, а как борьбу против внешней тирании. Они изгнали лоялистов, отвергли монархию и создали республиканское правительство.

В отличие от этого, французы в 1789 г. стремились главным образом