– Не надо было их в это втягивать.

– Пожалуйста!

– Я жестокий человек, Бартлетт. Мне нет никакого дела до твоих детей. Мне нет никакого дела до твоей женщины. Мне нет никакого дела до того никчемного спектакля, который ты называешь жизнью. Завтра я о тебе даже не вспомню, и мир наш устроен так, что вскоре о тебе больше уже никто не вспомнит. Насилие – это язык улиц Макао, а я лишь перо в руке каллиграфа. Здесь нет милосердия, Бартлетт, нет торгов, нет компромиссов, нет спасения. Здесь есть только вот это. – Я показал ему пистолет, сбоку. – А теперь вот что: у меня есть определенные правила, когда я это делаю. Во-первых, я объясню тебе, почему ты должен умереть. Во-вторых, я дам тебе минуту, выпить, покурить, смириться с судьбой. Так что получай удовольствие.

Он снова начал спорить.

Раздраженный, я выстрелил ему в голову. Стена позади него покрылась рисунком, выполненным кровью и мозговым веществом, как и было обещано. Я сел в кресло и докурил сигарету, вдыхая табачный дым, смешанный с пороховыми газами. Глядя на труп, я ничего не чувствовал. Легкое отвращение, наверное, вызванное слабостью Бартлетта, и больше ничего. Больше абсолютно ничего.

2

Я сидел на глиммер-мопеде в сумерках в глубокой тени от стены кладбища. Воздух был жаркий, терпкий, такой ядреный, что его можно было принять за гнилостную вонь. Надвигался дождь. Здесь если дождь уже не идет, то собирается пойти. Опустив зеркальное забрало шлема, я наблюдал за тем, как маленькие девочки пересекают проезжую часть по переходу: белые платьица, большие красные платки на шее, волосы забраны в косички. Детская красота, такая абсурдная и наивная, что даже я не сдержал улыбки.

Цзиань ждала на противоположной стороне, глядя на приближающихся детей. У меня защемило сердце – даже после всего случившегося, так как это происходило каждый день, черт побери. В неярком свете руки Цзиань напоминали белый нефрит, улыбка на лице была теплой и непринужденной – она наклонилась, и две девочки из марширующей вереницы крошечных детей устремились к ней.

Кайли, мой маленький ангел, лицо, озаренное светом, и даже более красивое, чем лицо ее матери, звонко рассмеялась, когда Цзиань подхватила ее на руки. При виде нее щемящее чувство у меня в груди усилилось до пронзительной боли, что также происходило каждый день. Вторая девочка была младше Кайли – ребенок Цзиань и ее нового мужа. Я не знал, как ее зовут. Но я не испытывал ни злости, ни горечи, как должен был бы. Я ощущал лишь эту глубокую тупую боль, старую знакомую тоску, желание, чтобы и эта девочка также была моей дочерью.

Я крепче стиснул руль мопеда, так, что заскрипела кожа перчаток. Эти дети не мои и никогда не будут моими, потому что я жестокий человек.

Дав газу, я помчался, лавируя между медленно тащащимися машинами с автоматическим управлением. Панели солнечных батарей, покрывающие мопед, искрились и переливались даже под затянутым черными тучами небом. Заложив крутой вираж, я едва не столкнулся с грузовиком компании «Китай-алко», логотип с буквами «К» и «А» мелькнул у меня прямо перед носом.

Все дальше и дальше от школы и этих очаровательных детей, моя боль анонимно-безлика за зеркальным забралом шлема. За ревом мопеда никто не мог услышать мой крик.

3

– Привет, Эндшпиль! Заходи, дружище!

Похлопав меня по спине, Вангаратта Нгуен провел меня в номер гостиницы «Гранд-Лиссабон». Похожая на пирожок шляпа, всегда улыбающийся, руки большие и сильные, способные в мгновение ока с легкостью сокрушить человеку горло. В Макао он был единственным австралийцем помимо меня, кого я знал. Частенько мы пили виски на берегу моря, закусывая свежими мидиями с чесноком и маслом, вспоминая просторные пляжи Бонди, нежный белый песок под босыми ногами. Вспоминая страну с бескрайним голубым небом, в то время как серое небо над Макао было стиснуто небоскребами. Здесь все было рукотворным, искусственным, тогда как Австралия оставалась первозданной и суровой. Да, конечно, здесь было немало архитектурных шедевров, однако порой начинаешь гадать, не этим ли приходится утешать себя, когда от нетронутой дикой природы уже ничего не осталось.

Мы говорили и старались вспомнить, подсказывая друг другу, каково было дома. А покончив с воспоминаниями, мы отправлялись в какое-нибудь грязное заведение с бильярдом, чтобы затеять ссору с тамошними гангстерами. С Вангараттой вечер всегда получался увлекательным.

Мы вошли в трехкомнатный номер-люкс с канареечно-желтыми стенами, по какой-то неведомой причине разрисованными силуэтами черных слонов. Мистер Лонг сидел за столом из красного дерева, закрыв глаза, вне всякого сомнения, смотря что-то по си-потоку. Он был в обтягивающей белой шелковой рубашке со стоячим воротничком, подчеркивающей его стройное, чересчур идеальное тело. Лицо у него было гладкое, полированное, избавленное от морщин, складок и эмоций. Губы его были выкрашены красным; сердце имело совершенно другой цвет. Глядя на мистера Лонга, можно было подумать, что ему двадцать пять лет; я знал, что на самом деле ему под пятьдесят.

На диване рядом сидела Хро́мовая Линь Фу. Багровые тени на веках, губная помада в тон, короткие черные волосы; одетая в длинную черную рубашку, она была чем-то разгневана – для нее обычное состояние. По обоим предплечьям извивались татуировки с изображением змей – эмблемы ее первой шанхайской банды. Тонкие хвосты начинались на запястьях, затем, скрутившись кольцами, исчезали под рукавами рубашки и появлялись уже с обратной стороны, головы украшали тыльную сторону ладони. Этот узор можно было бы принять за змей, если бы не редкая бородка из острых шипов, украшающая нижнюю челюсть обоих существ. Для прорисовки темно-синей чешуи были использованы голографические чернила, что создавало мерцающий эффект всякий раз, когда Линь шевелила руками, как будто змеи оживали. Их глаза горели ярким голубым огнем.

В Макао найдется немного тех, на кого я не решусь пойти с кулаками, и Хромовая Линь Фу – одна из них. В драке она двигалась настолько стремительно, что ее противники даже не понимали, когда и как получили смертельный удар. Линь просто уходила прочь, а три минуты спустя они уже умирали, истекая кровью на полимербетоне в каком-нибудь безымянном пустынном переулке.

Вангаратта объявил с порога:

– К вам Эндшпиль, мистер Лонг.

Развернувшись, он подмигнул мне и вышел.

Я стоял на толстом ковре кремового цвета, ноги на ширине плеч, а эти двое не обращали на меня ни малейшего внимания. Хромовая чистила механизм изящного игольчатого пистолета, а мистер Лонг что-то бормотал себе под нос, разговаривая с тем, кого видел в трехмерном цветном изображении на задней стенке своих век. Единственным словом, которое