– С кем? Кого вы вообще знаете?

Завязывая шнурки, Джек пожал плечами.

– А что, андроидам не полагается иметь друзей?

– Послушайте, – твердым тоном произнесла Мери Уэстчестер, – вам нельзя выходить отсюда!

Джек встал. Почувствовал себя высоким. Он обвел взглядом обращенные на него лица, выжидающие, внимательные. Наверное, здесь он был самым высоким. Сейчас все должны его записывать на видео. Как минимум, сохраняя увиденное в своих улиточных имплантах, как максимум – выкладывая все в реальном времени в открытый канал.

– Итак, – сказал Джек, – вот что я вам говорю: у меня есть полное право уйти отсюда.

– Не уверена, что это так, – развела руками Мери Уэстчестер. – Вы являетесь собственностью Университета Западной Австралии.

– Я ваша собственность, да?

– Я хотела сказать… в общем, да. В каком-то смысле.

– А какие еще здесь есть смыслы?

– Ну…

– Вы что, у себя в УЗА держите рабов?

– Что?

– Вы слышали о Соглашении о новых людях? – Джек повысил свой голос так, чтобы его слышали все, в том числе те, кого здесь не было, кто наблюдал за происходящим глазами присутствующих.

– Разумеется, – уверенно подтвердила женщина.

– Значит – поправьте меня, если я неправ, – но мне кажется, что я обладаю так называемыми «фундаментальными правами».

Мери Уэстчестер облизнула губы, заморгала, изобразила своими губами разные фигуры, однако так и не смогла придумать, что ответить.

– Сами знаете: личная неприкосновенность, равноправие, свобода слова. И право не быть ничьей собственностью, твою мать!

Женщина сглотнула комок в горле. Кое-кто из собравшихся переглянулся, а молодой мужчина, споривший с пожилой женщиной, вошел в комнату.

– Итак, – решительно произнес Джек, – я ухожу отсюда!

Краем глаза: кто-то из «белых халатов» принялись тыкать пальцем в терминал, посмотрели на него, снова стали тыкать.

Молодой парень остановился перед Джеком. Он раскрыл было рот, собираясь что-то сказать, однако Джек остановил его, подняв палец, после чего смерил пристальным убийственным взглядом. И, знаете, быть может, тело его было не совсем в порядке и пальцы заплетались, и ноги передвигались как-то не так, но пристальный убийственный взгляд получился как надо, он был у него в сознании и в его прошлом. Подделать его было невозможно, не заметить его было нельзя.

Парень поперхнулся.

– Пропусти его, Кевин, – окликнула его сзади пожилая женщина. – С ним все в порядке.

Парень, обрадованный тем, что с него сняли ответственность, отступил в сторону.

– Спасибо, Кев! – поблагодарил его Джек, снова сама любезность. Оглянувшись на пожилую женщину, он кивнул.

Та кивнула в ответ.

Когда Джек был уже у самой двери, Мери Уэстчестер окликнула его:

– Это кто-то особенный?

Остановившись, Джек обернулся.

– Что?

– Тот человек, с кем вы встречаетесь.

Джек позволил себе улыбнуться, самую малость.

– Скорее, та еще заноза в заднице.

– О…

Он помолчал.

– Но… м-м-м… да. Я ей доверяю.

– Ну, – сказала пожилая женщина, – это уже что-то.

Расправив плечи, Джек вышел из здания. Его кроссовки ступали по земле, и тем не менее все было возможно. Больше никаких жестоких неизбежностей – пока что. Умер и возродился, вся эта чушь. Ну да, нужно не высовываться. Это совсем не просто. Но рассудок Джека, его новый, острый, стремительно несущийся рассудок уже думал над этим во-просом.

Его сотворили другие, но он не чей-то чужой сон, как когда-то говорил Кол. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. На крыше недостроенного здания, когда они делили на двоих самокрутку, и Кол, впав в лирическое настроение, распространялся про колонизированные сознания. Теперь Джек понимал все то, что хотел сказать его приятель, и видел, что Кол был прав. Но они – правительства, и корпорации, и их полчища алгоритмов – не могут контролировать то, о существовании чего они не знают. Они будут пытаться посветить фонариком в то погруженное во мрак пространство, где возник Джек, но никогда его не найдут.

Кол Чарльз был все равно что старшим братом. Вступая в свою новую жизнь по ухоженным лужайкам, под сенью зеленых деревьев, Джек чувствовал его отсутствие. Впервые ему было позволено полностью прочувствовать это, после бегства, выжженного пейзажа и пугающе жесткого голубого неба, где за ним постоянно наблюдали и следили.

Когда настоящего друга больше нет рядом, кажется, будто пропала частица тебя самого. Мы чувствуем так, потому что наши воспоминания переплелись так тесно, что уже невозможно сказать, где начинаемся мы и заканчивается он. Кто сказал или сделал что-то, ты или он. По прошествии времени все сливается воедино, и уже трудно вспомнить, кто что сказал и кто кого рассмешил. Ты помнишь только то, что вы смеялись вместе. А если ты злился на него за то, что он не хотел открыть тебе какую-то тайну, ты был уверен в том, что рано или поздно он тебе ее откроет. Возможность найти решение существовала всегда, поэтому где-то в воображении всё всегда решалось. Но смерть убивает эту возможность и это решение.

Быть может, если Джек будет помнить о Коле всё, его друг продолжит существовать как призрак. Быть может, он убедит себя в этом. И тогда он сможет гадать, каким было бы мнение Кола по тому или этому вопросу и как Кол поступил бы в такой-то ситуации. Ангел, сидящий на плече и нашептывающий ему на ухо.

Но Джек не хотел убеждать себя в этом. Потому что Кол Чарльз умер.

Как и Джексон Нгуен. Он умер, потому что он не знал, где заканчивается Джек и начинается его совершенно новое существование. Заключенное в идеальное тело с прямой спиной и поющим рассудком. Джек Нгуен умер, потому что человек – это не просто цепочка воспоминаний, как бы тщательно они ни были записаны, каким бы совершенным ни был внушительный интеллект богоподобного ИИ. Потому что даже это бескрайнее сознание не в силах понять то, как чешется шрам на руке, как бьется сердце, какие пути выжжены в нейронах жизненным опытом.

Джек шел и размышлял, вращая все это в голове, и не успел он опомниться, как оказался перед витриной магазина «Р. М. Уильямс».

Окинув взглядом выставленные на витрине ряды начищенных до блеска ботинок, Джек улыбнулся.

Благодарности

Как всегда, спасибо моей жене Саре, моему первому читателю и самому яростному защитнику. Я попробовал написать счастливый конец. Сара сказала просто: это не твое. Поэтому я переписал конец, добавив семь тысяч слов, и в результате повесть получилась гораздо лучше. Спасибо моим сыновьям, постоянно доставляющим мне радость. Даже когда вы разбрасываете кожуру от апельсинов и трусы по всему дому или играете в «громогласных чудовищ» тогда, когда я попросил вас