– Я не жалуюсь, вовсе нет. Я просто наркоман, ищущий дозу. Рад, что я попал в нужное место.

Он молча смотрел на меня, красные губы блестели в тусклом утреннем свете. Кожа у мистера Лонга была молодая, идеальная, однако глаза были старые, очень старые, наполненные древней жестокостью этого города. Даже я не мог долго выносить взгляд этих глаз.

– (Вы правы, – наконец сказал мистер Лонг. Выдернув мою булавку из успокоившегося гибкого экрана, он зажал ее в руке. – Так что пейте, Эндшпиль. Самый сильный препарат: видения, которые я приготовил для вас).

4

Я спустился вниз на лифте, пол кабины блестел золотой мозаикой. Вставив булавку памяти в улиточный имплант за левым ухом, я задержал большой палец на маленьком холодном стальном кружке, чтобы тот проверил отпечаток, принял булавку и надежно закрепил ее на месте. У меня в голове прозвучали в восходящем порядке три ноты, свидетельствуя о том, что имплант выдал положительную квитанцию.

Я вышел из лифта в длинный широкий коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, проходящий мимо номеров для богатых кутил. За матовыми стеклами мельком видны сверкающие люстры размером с небольшой автомобиль и мужчины с расстегнутыми воротничками и жирными сигарами. В противоположном конце коридора на обитой деревом стене висели красивые картины; кто-то мне однажды сказал, с благоговейным придыханием, что две из них кисти Ренуара[19]. Мне на все это глубоко наплевать, но, наверное, есть что-то в том, чтобы обладать чем-то по-настоящему прекрасным в противовес пустому безвкусию этого места. Один портье, узнав меня, кивнул, проходя мимо. Он был в изящной черной с синим форме, которая выглядела одновременно футуристической и авторитарной.

Коридор привел в дорогой зал для покера: воздух был наполнен густым табачным дымом и возбужденными восклицаниями на пекинском и кантонском диалектах игроков, усилием воли призывающих ту или иную карту выпасть. Гостиница упорно отказывалась выделить помещение для некурящих, благодаря чему оставалась самым популярным заведением в городе. Когда я проходил мимо игорных столов, кто-то шепнул своему соседу: «гвейло». Мой нейроимплант перевел это слово как «иностранец», однако на самом деле его смысл зависит от того, кто его произносит и как. На кантонском диалекте слово означает «призрак», а иногда «дьявол». В лучшем случае меня назвали чужаком. В худшем – белым дьяволом.

Я сел за стол, имея фишки на полмиллиона юаней. Сидящие вокруг завсегдатаи заведения кивнули мне сквозь пелену дыма, с улыбкой делая ставки. У половины лица были закрыты масками, но я все равно видел блеск их глаз. Я приходил сюда не ради выигрыша, поэтому никогда не утруждал себя панибратской снисходительностью. Я садился за стол, чтобы ощутить азарт крупного блефа, обжечь свои легкие выкуренными одной за другой пачками «Двойного счастья», ощутить в груди жар стакана односолодового виски за тысячу юаней. Вот за какие услуги я платил, и именно эти услуги здесь предоставляли.

Вечер прошел именно так, как я и хотел.

В какой-то момент я открыл конверт из плотной бумаги, полученный от мистера Лонга, и начал играть и на эти деньги. В тот вечер один молодой парень засиделся допоздна, местный, из Макао, с большими ушами. Талантливый, но слишком высокомерный, для того чтобы ценить самый основной принцип игры в покер на деньги: делать так, чтобы все участники были счастливы. Он оскорбил меня по-китайски за неудачный блеф с моей стороны, а я в ответ разбил ему нос тыльной стороной руки. Парень лежал на золотистом ковре, покрытом красными пятнами, стараясь дышать ртом, полным крови, а постоянные посетители заведения терпеливо объясняли распорядителю, что во всем виноват именно он. Его быстренько уволокли прочь два здоровенных охранника, и я получил возможность спустить остальные деньги в доброжелательной, почтительной и веселой компании.

Когда я, пошатываясь, вышел на улицу, новый рассвет уже испачкал горизонт на востоке тонкой багровой полоской. Я стоял на тротуаре, покачиваясь, оглушенный влажным зноем раннего утра. Швейцар меня знал, знал, что мне нужно помочь сесть в такси, наверное, даже знал мой домашний адрес. В любом случае, в конечном счете оказался я именно там, свалившись на диван прямо в ботинках.

Мне снилось:

Я окунаю кусок свежеиспеченного хлеба в соус с пивом и острым перцем, в котором плавают моллюски. Откусив кусок, я закрываю глаза, наслаждаясь восхитительным вкусом. Прямиком из «У Лорки», еда дорогая, однако в моем ремесле, как правило, на пенсию не откладывают. Я сижу в своих апартаментах в «Венеции», глядя на панораму внешнего рейда, затянутого слабой моросью, на громадные раздутые казино, расцвеченные неоном. Раздутые так, словно они вот-вот взорвутся, набившие свою утробу мечтами своих посетителей. На столе рядом со мной стоит бутылка «Гленфиддич» двадцатиоднолетней выдержки, на гибком экране на дальней стене бой в клетке, передача в прямом эфире из Города Грез. Белый боец ударяет ногой в голову бойца со смуглой кожей, возбужденно кричит комментатор, а я накачиваюсь выпивкой.

Дисплей на сетчатке показывает:

21:43

Температура в помещении 22 °C / Температура снаружи 42 °C

Гостиница «Венеция», авеню Корал-стрип

Закончив ужин, я с удовлетворением откидываюсь назад. Вытряхнув из пачки сигарету, я шарю по карманам в поисках зажигалки.

– Да, я с ним потрахалась, и что с того?

Вздрогнув, я оборачиваюсь, сигарета не зажжена, и это она, Цзиань, стоит у кухонного уголка, в котором я ни разу ничего не готовил с тех пор, как перебрался в гостиницу. Руки у нее скрещены на груди, волосы забраны назад, на лице ни тени обычной улыбки.

Я поднимаюсь на ноги, сигарета болтается на нижней губе, и тихо спрашиваю:

– Ты о чем?

Лицо Цзиань остается бесстрастным.

– Это случилось на вечеринке, я слишком много выпила. Он был очень настойчив, я не виделась с тобой уже две недели, и это произошло.

Я делаю шаг вперед и оказываюсь в крохотной квартире, в которой мы жили прежде на Руа да Гамбонья. Темная, но уютная квартира с полами из настоящего дерева и причудливыми выцветшими красными обоями с силуэтами танцовщиц, исполняющих танец живота. Вид этой комнаты воскрешает давно забытые воспоминания, наполняя мои ноздри ароматом благовоний, которые Цзиянь жгла по вечерам.

– Ты о чем, твою мать? – спрашиваю я громче.

– Не строй из себя крутого! – говорит Цзиань, расплетая руки.

– ТЫ О ЧЕМ, ТВОЮ МАТЬ! – ору я.

Цзиань отступает на шаг назад. Безразличное равнодушие спадает с ее лица, сменяясь страхом, сверкающим в глазах.

– Не прикасайся ко мне, Эндель!

Я надвигаюсь на нее, стиснув