5

Я резко очнулся от ноющей боли в груди и приторного вкуса благовоний во рту. Яркий рассвет ворвался в мое похмелье, я вспомнил, как меня зовут, а через какое-то время и то, где я нахожусь.

Пошарив, я нащупал пальцем улиточный имплант.

– Пусть будет темно!

Мне ответил голос, ровный и бесстрастный, прозвучавший у меня в голове: «Мистер Эббингхаус, вы хотите, чтобы кухня приготовила вам черный кофе?»

– Я сказал: пусть будет темно в этой долбаной комнате!

Пауза. «Будет исполнено, сэр».

Имплант максимально затемнил окна, создавая в комнате полумрак, однако это не помогло. Со сном у меня всегда проблемы, а когда я зол, это становится просто ужасно. Поэтому я еще битый час тщетно крутился и ворочался на диване с пересохшим горлом и шеей, затекшей в неудобном положении. В конце концов я выругался вслух, обращаясь к пустой комнате, и нетвердой походкой побрел в кухонный уголок, где приказал кофеварке приготовить кофе, черный. Плеснув в кофе немного виски, я встал у окна и увеличил его прозрачность, чтобы видеть сырое утро в Макао. В комнату просачивались слабые отдаленные звуки машин, ветра и дождя. За волноломом взбудораженное штормом, потемневшее море.

Вдалеке над водой парила одинокая чайка, и у меня мелькнуло воспоминание: Австралия, я просыпаюсь от пения птиц. Точнее, это не пение, а какофония обезумевшей пернатой фауны. Пронзительный крик какаду, гнусавая трель сороки, ритмичный раскатистый хохот кукабарры. Здесь же нужно хорошенько постараться, чтобы увидеть хотя бы одну птицу. Птичий грипп двадцать пять лет назад выкосил в Макао большинство пернатых, а также три процента человеческого населения. Считалось, что новая порода генетически измененных птиц устойчива к болезням, однако многие увидели в этом дурное предзнаменование. А дурным предзнаменованиям не место в городе суеверных игроков – совсем не место.

Я выкурил еще с полдюжины сигарет и выпил пару чашек кофе с виски, стоя вот так у окна. Затем вниз в тренажерный зал, где я наказал себя часом на беговой дорожке и тридцатью минутами с тяжелой боксерской грушей. После чего продолжительный горячий душ, голова согнута под мощными струями, попытка смыть смрад пота и благовоний.

Остаток дня прошел в лежании на диване, с просмотром кикбоксинга на большом экране и несколькими скромными бутылками пива для расслабления. Ближе к вечеру у меня в ухе прозвенел звонок, пробуждая меня от дремы. На сетчатке появилось напоминание: «Школа». Я встал, сполоснул лицо в раковине и направился вниз, в гараж.

Я ждал у ограды кладбища, сидя на глиммер-мопеде. Похоже, занятия в школе затянулись, уже двадцать минут восьмого – и до сих пор никаких признаков возвращающихся домой детей. Время тянулось невыносимо медленно, и я тосковал по сигарете. Еще через несколько минут меня начала мучить клаустрофобия, вызванная надетым на голову шлемом. Я сидел, чувствуя, как по лбу стекают струйки пота, и ждал, когда же начнется дождь, руки тряслись от жары, усталости или последствий алкоголя, дышать становилось все труднее и труднее. Я постарался делать глубокие вдохи и выдохи, но каждый раз, когда я всасывал воздух в замкнутом пространстве шлема, вкус у него оказывался таким, будто я снова вдыхал собственный пот, смешанный со страхом. Еще несколько минут – и я, не в силах больше терпеть, неловко слез с мопеда. Сорвав с головы шлем, я судорожно глотнул воздух и наклонился вперед, опершись руками о колени. Грудь моя тяжело вздымалась. Я выронил шлем на тротуар.

Удары у меня в груди замедлились. Я вытер с лица пот и посмотрел на школу. Детей по-прежнему не было. Надев очки с зеркальными стеклами, я достал из внутреннего кармана кожаной куртки пачку курева.

Огонек зажигалки был в дюйме от кончика сигареты, когда голос, тихий, совсем близко, произнес:

– Эндель?

Вздрогнув, я обернулся. Там стояла Цзиань, меньше чем в двух метрах, на лице неуверенная улыбка. Цзиань, в потертых джинсах и простой зеленой блузке, как всегда изящная, что давалось ей без каких-либо трудов. Прекрасная как всегда, никакой косметики, одинокая маленькая родинка под левым глазом на безупречной коже.

– О… – пробормотал я с сигаретой во рту. – Привет!

Склонив голову набок, Цзиань подняла брови.

– Ты как всегда лаконичен, Эндель. Что ты здесь делаешь?

– Ну… – Сняв очки, я поморщился от яркого света. Я поймал себя на том, что заливаюсь краской. – Просто решил покурить.

– Вид у тебя ужасный.

– Спасибо.

Цзиань позволила улыбке тронуть глаза.

– А запах еще хуже – как у спортивных носков, вымоченных в бурбоне.

Не удержавшись, я улыбнулся.

Цзиань посмотрела на мой глиммер-мопед, затем на школу, где из дверей наконец показались группы детей в красно-белой форме.

– Этот мопед я уже видела, здесь, в тени у ограды.

Ничего не ответив, я убрал зажигалку в карман, а сигарету в пачку.

Цзиань посмотрела мне в глаза.

– Так, значит, Эндель, это был ты? А я думала, какой-то извращенец, карауливший детей.

Я откашлялся, однако мой голос все равно прозвучал хрипло:

– Я… я просто хотел увидеть Кайли.

Цзиань медленно кивнула, и что-то в ней переменилось. У нее зажглись глаза.

– Знаешь, ты мог бы просто позвонить мне. Ты можешь видеться с ними в любое время.

– Цзиань… – пробормотал я, и это слово прозвучало как капитуляция. – Я жестокий человек. Тебе это известно.

Она на мгновение сдвинула брови.

– Кайли по тебе скучает. Вейчи по тебе скучает. – Она собралась с духом. – Я по тебе скучаю.

Когда Цзиань сказала «Вейчи», у меня в голове что-то дернулось.

– Вейчи? Это твоя новая дочь?

Она чуть склонила голову набок.

– Что ты имеешь в виду?

Я недоуменно уставился на нее. Я что-то упускал. Призрачное воспоминание, мелькнувшее на задворках моего пробуждающегося рассудка. Как будто я вошел в комнату с какой-то определенной целью, а теперь стоял посреди, не понимая, какого черта я здесь делаю.

– А ты что имеешь в виду? – ответил я.

Цзиань снова окинула меня взглядом с головы до ног, и выражение на ее лице стало таким, какое мне всегда виделось в моих снах: одновременно преисполненное отвращения, шокированное и печальное.

– Эндель, что ты сделал с собой?

Ощущение того, что я что-то упускаю, окрепло, и я тряхнул головой, словно стараясь резким движением освободить какую-то ускользающую мысль. Отступив на шаг назад, я задел ногой свой шлем. Он покатился по полимербетону, медленно вращаясь на месте, а мы с Цзиань продолжали смотреть друг на друга.

Наконец она моргнула, очень медленно, сомкнув веки на две бесконечно долгих секунды, а когда снова открыла глаза, ее лицо смягчилось. Она протянула