– Эндель, она…

Но мой слух заполнился треском статического электричества, белым шумом, вгрызающимся в мои органы чувств. Я мог думать только о Цзиань, лежащей на буром деревянном полу нашей квартиры, рассеченная бровь кровоточит. Я подобрал с земли свой шлем и нахлобучил его на голову, снова и снова извиняясь.

Вскочив на мопед, я завел двигатель. Схватив меня за рукав куртки, Цзиань что-то крикнула, во весь голос, но ее слова унес ветер.

Я дал полный газ.

6

Я приехал прямиком к бару «Багровая улица» на набережной. Я попросил у бармена, которого все звали Мексиканцем Падди, бутылку; тот выполнил мою просьбу и продолжил вытирать белым полотенцем высокие стаканы для коктейлей. Падди был тощий китаец из Гонконга, говорящий на кантонском диалекте. Никто понятия не имел, как он заслужил свое прозвище.

Глядя на бой на экране в углу, я неторопливо разбирался с бутылкой. Опьянение жаждало накатиться на меня стремительно, однако сам я этого пока что не хотел. Я хотел запомнить Цзиань, стоящую у ограды в сгущающихся сумерках, улыбающуюся так, будто предательства и жестокости четырех лет не было и в помине. Я приказал булавке памяти воспроизвести ожидание у школы. Закрыв глаза, я смотрел со своего ракурса на события последнего часа – идеальная трехмерная запись, сделанная наноустройствами, подключенными к зрительному нерву, которые оцифровали картинку и сохранили ее в булавке памяти. Я прокрутил кадры школы в сумерках, то, как я стаскивал с головы шлем, наш разговор с Цзиань до того самого мгновения, как она смущенно улыбнулась мне. И приказал импланту остановить изображение.

Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза, уставившись на это изображение. Цзиань была в точности такой, какой я ее помнил. Едва заметный намек на новые морщинки под глазами, когда она улыбнулась, но и только, – течение времени обошло ее стороной. Я вздохнул. Цзиань: независимая, практичная дочь предпринимателя из Шанхая. Я до сих пор прекрасно помнил, без какой-либо искусственной помощи, как она выглядела, когда мы впервые встретились в баре в Городе Грез. Цзиань стояла рядом со мной в выцветших джинсах и высоких сапожках. Она заказала светлое пиво; я спросил, она пришла сюда посмотреть на бой? Цзиань сказала, что пришла потанцевать, и, смерив меня взглядом, с искрящимися весельем глазами спросила, не желаю ли я присоединиться к ней. Отдав свой билет первому попавшемуся на глаза пьянчуге, я предложил ей руку.

Такая прекрасная и умная, и такая чертовски хорошая. Глядя на нее, я просто не мог понять, почему эта женщина, у ног которой лежит весь мир, связалась с иммигрантом, уличным бандитом. Однако произошло именно это. Цзиань называла меня своим австралийским ковбоем, я называл ее своей китайской принцессой, и нам не было никакого дела до того, что думали о нас окружающие.

Это я помнил. Я не мог вспомнить, были ли мы счастливы, однако где-то в глубине души чувствовал, что были. Я не мог вспомнить, как долго продолжалось это счастье, а когда пытался вывести историю наших отношений на сетчатку, находил только крики и гневное молчание. Крики со стороны Цзиань, молчание с моей стороны. Одни и те же склоки, снова и снова, вариации на тему моего образа жизни или ее карьеры.

Когда я открыл глаза, образ Цзиань остался, висящий шагах в трех, видимый только мне и мне одному. Я оставил его на сетчатке. В конце концов, наверное, я забуду все остальное, за исключением этого краткого воспоминания; его я хотел сохранить.

Выкурив пачку «Двойного счастья», я болтал ни о чем с Мексиканцем Падди, пытаясь с помощью грога вернуть жизнь в свою омертвевшую грудь.

В какой-то момент дисплей на сетчатке глаза вспыхнул экстренной новостью, которая, как решил мой имплант, должна была меня заинтересовать. Закрыв глаза, я просмотрел сюжет про какие-то бандитские разборки. Жертва показалась мне знакомой: невысокий тип с пышной копной темно-русых волос, скорее всего, ненастоящих. Сознательно глупая подпись внизу поля зрения сообщила: «Обнаружен мертвым с пулевым отверстием в голове, дверь в квартиру выломана, полиция подозревает, что совершено преступление», красным светящимся голографическим шрифтом. Глядя на фото этого человека, я ощутил гложущее чувство «уже виденного» – в новостях говорилось, что это инженер в области нанотехнологий из компании «Бао-сталь».

Я тряхнул головой. Это ощущение накатывалось на меня постоянно. Я встречал человека, чье лицо казалось мне поразительно знакомым, но когда кивал ему и здоровался, он представлялся, называя имя, которое я никогда прежде не слышал. Порой у меня возникало чувство, будто я объект какой-то шутки, в которой участвует весь мир. В другие моменты – обыкновенно когда я пил, – я впадал в метафизику и гадал, может ли человеческий мозг предсказывать будущее, мельком увиденное во сне. Быть может, все это мы уже прожили раньше; «вечное возвращение»[20], как сказал тот тип. Затем меня охватывал безотчетный страх, по крайней мере на какое-то мгновение, мне начинало казаться, будто у меня есть дар предвидения, как в тех научно-фантастических книжках, которые читала Цзиань.

Однако в конце концов я просто мысленно усмехался. Наиболее вероятное объяснение заключалось в том, что я уже видел нечто подобное раньше, а мой замаринованный в бухле рассудок уже не мог находить разницу.

Вот какая последовательность мыслей пробежала у меня в голове, пока я смотрел сюжет об убитом белом типе. Покачав головой, я отключил поток и, мысленно усмехнувшись, налил себе еще виски.

Я пил до тех пор, пока картинка не потускнела и вечер не расплылся в «Великую пьянку», пока я не впал в пьяный транс, в котором, сидя в этом баре конкретно в этот момент времени, я мог находиться в любом заведении города, в любое время. В котором так много лет, так много дней могли запросто меняться друг с другом, а пьяный оставался тем же самым, перетекая из одного ощущения в другое. Моя жизнь разделилась на три состояния: состояние сна, трезвое состояние и пьянство, и пьянство доминировало уже так долго, что я гадал, не является ли именно оно реальностью, а сон и солнечный свет превратились в иллюзию.

Через… ну, я не могу точно сказать, сколько прошло времени, но в конце концов я выключил образ Цзиань на сетчатке. Застывшее изображение оставалось теплым и добрым, однако по мере того, как вечер затягивался, меня начинало от него тошнить. Я больше не хотел, чтобы Цзиань смотрела на меня своим готовым простить взглядом. Если смотреть в эти глаза слишком долго, можно было просто забыть истинную сущность моей натуры.

И вот