все наши молитвы, все наши жертвы были напрасны; враг уничтожит наши священные посевы! – опечалился Старое Солнце.

Не говори ерунды! – сказал ему мой отец. – Как они могут уничтожить нах-уак-о-сис, если не увидят его? Мы снимем вигвамы и спрячем их покрытия и все остальное, что не поместится на двух наших лошадей, и не оставим здесь ничего, что могло бы привлечь их внимание; скорее всего, охотники даже не заметят места, где они стояли.

Старик ободрился и обратился к женщинам.

– Вы все испуганы и взволнованы; успокойтесь и подумайте, что вы должны сделать, а потом сделайте это хорошо. Но сначала дайте нам что-нибудь поесть, я поем хорошо, потому что нам предстоит долгая ночь, в которую нам придется много работать и путешествовать, – сказал он им.

Едва завершив трапезу, мы с Голубкой взяли двух лошадей и оседлали их, а потом спрятали в кустах в разных местах остальные седла – верховые и вьючные. Взошла луна, и у нас было достаточно света для того, чтобы спрятать покрытия вигвамов, парфлеши и сумки со всем имуществом трех семей. Работу мы закончили незадолго до полуночи и потом нагрузили лошадей вещами, которые должны были взять с собой – священными талисманами, небольшим количеством вяленого мяса, несколькими бизоньими шкурами, и уехали из нашего опустевшего лагеря.

Мы поднялись на хребет, спустились по его северному склону к притоку реки Обрывистых Берегов, а оттуда к месту его слияния с главным руслом. Двигаться нам приходилось медленно из-за детей, которых тяжело было нести, так что до главной реки мы смогли добраться только после рассвета, и там нашли то, что было нам нужно – большую густую ивовую рощу, где можно было устроить наш лагерь без вигвамов. Мы пробрались в середину рощи, разгрузили лошадей, привязали их и все легли спать.

Сон был беспокойным и коротким; мы не привыкли спать днём, и, кроме того, наши головы были забиты тревожными мыслями. Женщины были очень печальными и тихими, когда разводили костер и пожарили нам немного вяленого мяса; все, кроме Краснокрылой, которая громко брюзжала о наших проблемах и продолжала предсказывать нам всякие гадости, и, к моему удивлению, моя мать, всегда добрая, накинулась на неё и сделала ей такой выговор, который она не скоро забудет.Как только она притихла, я сказал моему отцу и Старому Солнцу о нашей находке – ожерелье из рыбьих костей, и они оба сказали, что рады, что я не взял его, поскольку это, несомненно, было приношением Подводного Человека его злым богам, и оно принесло бы мне неудачу.

О, тем утром нам было о чем поговорить! Интересно было, что стало с бедным Длинным Медведем, как долго враг останется в долине Двух Талисманов, не найдут ли они то, что мы спрятали. Мы говорили и о возможности того, что нас может обнаружить случайно идущий мимо вражеский отряд, и отец предупредил женщин и детей, чтобы они сидели в роще и не шумели. Мы решили, что с рассвета до ночи будем выставлять часового, чтобы он следил за приближением врага, и если враг появится, уйдём по реке вверх или вниз по течению, или останемся на месте, смотря по обстоятельствам. Прямо к северу от нас на краю лесистой долины возвышался крутой холм. Мы с Голубкой поднялись на него, чтобы наблюдать за окрестностями до конца дня, когда мой отец и мать сменят нас.

Мы сидели между кустами полыни и смотрели на большую равнину, на север уходящую до голого хребта Маленькой реки, и на юг до более высокого и лесистого хребта Двух Талисманов.Мы не могли видеть ничего, что указывало бы на присутствие врага: антилопы и бизоны везде спокойно паслись или отдыхали. Я вообще чувствовал, что мы могли бы просидеть там все лето и не обнаружить ни одного военного отряда.

Я смотрел на мою почти-сестру, она сидела чуть сзади меня и её лицо было непривычно тихим и грустным.

– Ты грустишь о Длинном Медведе. Наверное, ты о нём долго думала, – сказал я.

– Да, – ответила она. – Никогда, никогда я не видела юношу, более храброго и доброго, чем он, который с такой стойкостью переносил бы свои страдания. Я сделала для него пару мокасин, а теперь он никогда их не оденет!

И она заплакала.

– Не бойся! Мы не знаем, мёртв ли он; он ещё может вернуться к нам, – сказал я ей, чтобы ободрить её. Сам я был уверен в том, что его оскальпированное тело лежит где-то у водопадов.

– О, если бы я могла этому поверить! Я буду верить! – сказала она. И она действительно приободрилась, вытащила из-под одежды верхнюю часть мокасин, вышитых иглами дикобраза, и продолжила работу над ними.

– Я сначала собиралась закопать их здесь, на вершине холма. Но теперь я закончу их, и с каждым стежком буду молиться о том, чтобы он скоро увидел мою работу, – сказала она.

День проходил. Ближе к вечеру, когда мой отец и мать приехали, чтобы сменить нас, я сказал ему о том, что думал все эти долгие часы.

– Здесь мне делать нечего, – сказал я. – Если появится враг, я все равно вас не спасу; или все станутся живы, или все будут убиты, и я стану одним из убитых или одним из выживших. То, что я должен сделать – это вернуться к Двум Талисманам и проследить за этими ворами бизонов, и вернуться к вам, как только они уедут.

– Хорошо, не нужно так горячиться, мы этого от тебя ожидали, – ответил отец.

– Ладно. Я пойду сегодня вечером, – сказал я ему.

– И я пойду с тобой, – воскликнула Голубка.

– И думать нечего! Это дело опасное, и я иду один, – сказал я ей.

– Конечно же нет! Дочь, ты нужна нам здесь, чтобы помогать нам; наши глаза уже плохо видят, – сказал ей мой отец.

Она знала, что мы не передумаем, и не стала нас упрашивать, как обычно, что меня очень удивило. Я боялся, что она уползет по моим следам.

А потом я понял, что был неправ, потому что, когда мой отец сказал, что я не могу уехать, пока я не добуду немного мяса, она сказала ему, что добудет все, что нужно.

Вскоре после заката, с ружьём и луком и висевшим за спиной небольшим мешочком вяленого мяса и сала я пересек реку и отправился в путь по равнине на это свое приключение. Мой отец и Старое Солнце молились о моем безопасном возвращении. Я чувствовал в себе достаточно сил для этого свершения.