с ней в одном вигваме, – рассердился отец. Но мы знали, что он думает не то, что говорит. Ах, да. Большая любовь и уважение, которые он испытывал к моей матери, как и к другим жёнам, были безграничными, как небосклон. Это одно из самых приятных воспоминаний моей юности.

Так вот, мы позавтракали, Старое Солнце ел вместе с нами. Дождь продолжал идти; каждая низина рядом с нашим лагерем стала маленьким прудом. Всё утро мы говорили о разных вещах, главным образом о Подводном Человеке и видении моего отца. Доказать никто ничего не мог, но и Старое Солнце, и мой отец, моя мать, Краснокрылая и все остальные женщины полагали, что чужак действительно был Подводным Человеком. Это подтверждала Голубка, которая снова и снова повторяла:

– Несомненно, это Подводный Человек; я его видела собственными глазами!

Я всех слушал, но ничего не сказал. Все больше я утверждался в той мысли, что сам должен войти в речную пещеру и посмотреть, что там такое есть. Через некоторое время я попросил Голубку пойти со мной, чтобы позаботиться о лошадях, и когда мы отошли далеко от лагеря, я сказал ей:

– Мне стыдно. Вчера вечером я позволил тебе увести меня от каньона – от звука этого странного голоса в его темной глубине. Я хочу сказать тебе, что я сам был напуган, и хотел бежать домой еще до того, как ты мне то сказала.

– Почти-брат, я рада, что ты мне это сказал. Я боялась, что ты рассердишься на меня за то, что я уговорила тебя убежать от каньона. Значит, мы оба испугались! Никогда больше не пойдем туда ночью!

– Ночью – никогда, – пообещал я.

Лошади не стали пить. Мы привязали их там, где была свежая трава и побеги винограда, и вернулись в вигвам. Немного позже дождь прекратился, и солнце выглянуло сквозь облака. Они поднялись над горами и поплыли на восток. Старое Солнце поспешил домой со своим подарком – сушёными ягодами. Скоро он позвал нас, сказав, что собирается развернуть священную трубку, и все мы собрались в его вигваме.

Старик и его главная жена, Северная Женщина, уже красили себя священной краской – охрой. Между ними на их лежанке лежал сверток с талисманами грома. Они очистили себя дымом сладкой травы и затянули четыре священных песни, и все мы пели вместе с ними. Сначала была песня Гром-Птицы, потом песня бизона, песня антилопы и песня волка. О, какой же прекрасной была песня бизона, какая торжественная, спокойная и красивая мелодия. Во время пения мы четыре раза сделали знак бизона, четыре раза сильно сжатыми кулаками изобразили тяжелый медленный шаг старого быка и четыре раза изобразили знак шкуры. Это была песня, в которой у богов просили для себя самого необходимого; ведь в те времена бизоны были для нас всем – едой, одеждой и жильем.

После каждой песни Северная Женщина разворачивала одну из обёрток, так что после четвёртой песни все могли видеть длинный чубук, украшенный красивыми перьями, полосками разного меха и кожи, расшитой иглами дикобраза. Старик почтительно поднял её к небу, опустил к земле, потом протянул на север, юг, восток, и запад, и затем произнес длинную молитву, прося богов длинной жизни, хорошего здоровья и счастья, и особенно просил о том, чтобы Гром-Птица почаще прилетала, принося дожди, чтобы в должное время ягодные кусты низко согнулись под весом зрелых сладких плодов, и посаженный нами нах-уак-о-сис принёс больших хороших листьев.

Следующее, что просил старик для и меня и Голубки – чтобы боги уберегли нас от всех опасностей, и помогли нам разделаться с врагом из каньона, из-за которого глаза наши полны слёз. Ещё он молился, чтобы рана Длинного Медведя скорее зажила. Потом он четыре раза протанцевал вокруг очага, подняв к небу священный чубук, после него протанцевал мой отец, последним я, а женщины в это время пели песню Гром-Птицы. Потом Старое Солнце прикрепил к чубуку чашечку, наполненную нах-уак-о-сис, и мы трое выкурили ее, обращаясь к богам и прося их принять наш дым в жертву и быть к нам милостивыми. Пока все это длилось, женщины поставили перед нами и перед детьми чаши с тушёными ягодами. Трубку убрали. Каждый взял по ложке ягод, поднял их к небу и попросил милости у богов. Потом мы выкопали в земле небольшие ямки, бросили в них ягоды и прикрыли дерном, прося Землю, нашу большую мать, пожалеть нас. А потом мы съели оставшиеся ягоды, и на этом церемония закончилась.

Голубка последовала за мной из вигвама, чтобы посидеть на бревне и погреться на теплом солнце. Женщины и дети прошли мимо нас к краю поля, сели пред ним в ряд и начали петь – так тихо, что мы едва их слышали:

– Семена нах-уак-о-сис, Гром-Птица прилетела и принесла вам дождь,

О, какой дождь омыл ваши ноги.

Семена нах-уак-о-сис, растите! растите!

Превратитесь в большие и прекрасные листы!

Саранча, остерегайся! Не садись на эту священную землю!

Солнце, сияй; и пусть чаще приходит дождь. И помогите этим семенам расти!

Много раз они пропели эту песню, и насколько приятна была она нашим ушам. Длинный Медведь пришёл и сел с нами, и я сказал моей почти-сестре, и знаками повторил ему:

– Как понравились мне наши молитвы Гром-Птице! Теперь я чувствую, что Солнце на нашей стороне! Я чувствую в себе новые силы и новую храбрость, я буду и дальше наблюдать за обитателем каньона, кто бы это ни был, обычный человек или обитатель воды, и он быстро закончит свою жизнь!

– Я тоже это чувствую, но все же не разрешу тебе ходить туда ночью, – сказала девушка.

– В следующий раз, когда вы пойдёте туда наблюдать, я пойду с вами, – знаками сказал Длинный Медведь и добавил, видя, что я собираюсь возразить: – Не отказывайте мне. Я должен пойти с вами. Я буду очень осторожно вести себя с моей рукой.

– Мы пойдем туда прямо сейчас, – сказал я и пошел за ружьём, а Голубка за ружьём, которое она носила.

Я хотел посмотреть, что сейчас происходит с убитым нами бизоном и с медведями, так что я пошёл туда, а не к водопадам. Новых следов хищников на залитых дождем тропах, ведущих к туше, не было, но при нашем приближении с них взлетело множество птиц. Медвежьи туши, которые мы там оставили, сильно раздулись, а от бизона осталась только голова и несколько разгрызенных костей.

Самый заметный след шел от бизоньей туши к бобровому пруду. Это был след, который я