цепляются. Сестра раскричалась, разрыдалась, повернулась к халадо, стала слова проклятия ему выкрикивать. Я ее за плечи схватила:

– Ты что кричишь! Неужто простим врагу Софью с Николой? Кто нас защитит, кроме братьев? Петруша тоже на войну пошел! Их много – врагов, и наших солдат должно много быть!

Военный подошел ко мне, говорит:

– Спасибо, понимающая ты. Хоть и по-своему говорила, а я главное уловил.

И уехали ребята. Не на конях – на машине. Маркуша бежал за ними – ему тоже на машине охота. Быстро отстал.

Что ж делать! Поплакали, да в путь.

Опять кочевье. Только раньше мы от села к селу кочевали, от ярмарки к ярмарке, а теперь от войны уходить надо.

Остановились недалеко от села на лесной просеке. Лошадкам отдохнуть, похлебки сварить, детей накормить. Раньше всё у речки, на бережку останавливались, чтобы за водой далеко не бегать, а теперь у самого леса. Мы самолетов боялись, чуть гул заслышим – сразу в лес. Ребята хорошо отличали по звуку, чьи самолеты летят – наши или немецкие. Даже лошади привыкли под деревьями прятаться. Кибитки сплошь ветками покрывали.

Чуть рассвело, Матвей ружье взял, пошел добыть что-нибудь к обеду. А мы с сестрами в село.

Бегут к нам селянки со всех сторон, всем погадать про мужей, про сыновей, про братьев. Про войну. Я на сестер смотрю, гадают, а у самих губы дрожат, слезы на глазах.

Вернулись в табор, а Матвея нет. Детей накормили, сами поели, ждем. Не идет. Уже и солнышко село, сумерки – нет парня. У меня сердце ноет, из рук все валится.

Вдруг собаки залаяли. Не зло – весело. Идет! А в руках добыча: не птица, не заяц, а большой белый сверток, вожжами какими-то перемотан.

Бросаюсь к нему:

– Матвеюшко! Что случилось? Где был так долго?

– Возьми-ка, – говорит, – в дожди кибитки покрывать будем. Видишь, матерьял какой!

У костра присел, чаю попросил. Потом рассказал:

– Ходил-ходил – нет ничего. Хотел уже пустым возвращаться. Самолет увидел. Не такой, какие бомбы бросают, и не тот, что пулями стреляет. Но сразу понял, что немцы. Летит низко, вроде не на табор, стороной. И, смотрю, падает с него что-то. Потом парашюты раскрылись. Трое их было. Последний недалеко от меня опустился. Я подкрался тихонько, за деревом стал. Он спиной ко мне, на коленях, коробку железную поставил, на голову дугу с кругами на уши надел. Это чтобы рассказывать своим, кого нашел, кого видел, куда бомбы бросать, кого убивать. Бормочет по-своему. Ох и закипело у меня в душе! Аж во рту пересохло! Потихоньку патрон с мелкой дробью вынул, картечью зарядил. Прицелился. А чего целиться с пяти-то метров…

Похоронил его в овражке, песком завалил. Кровавые пятна притоптал, присыпал, валежником забросал. Коробку железную и провода под корнями запрятал.

Что, сестра, смотришь? Нельзя людей убивать? Нельзя. А разве он человек? Не человек – бэнг! Кало́ ило́! (Черная душа!) Он прилетел людей убивать. Детей, старух, лошадей наших. Мы разве что украли у него? Мы разве сестру его сманили, дитя его забрали, мать его обидели? Братьям на войне хоть чуть, а легче будет: одного-то я убил!

Помолчал, из-за пазухи пистолет вынул:

– И еще убью!

Праздник

После уроков мы украшаем актовый зал бумажными гвоздиками. Настроения у меня никакого – из-за книги. Брат пытается расшевелить меня, он как-то быстро умеет справляться с огорчениями. Но только когда на почетное место мы прикрепляем яркую большую стенгазету, нарисованную Светой Карловой, с моими текстами, у меня вырывается вздох восторга. Какая же она у нас талантливая!

Наперебой восхищаясь Светкиным талантом, девчонки успевают бросать на меня сочувственные взгляды:

– Давайте другую книгу подарим! Альбом для фотографий! Чашку красивую! Авторучку!

Подрисовав что-то на стенгазете, Света с карандашом в руке поворачивается ко мне:

– А знаешь, Лёль! Ты принеси его фотографию, а я с нее портрет нарисую!

Дома мы с Лешкой сразу достаем коробку с фотографиями и альбом. Перерыв все, останавливаемся на той, где папа с черными, еще не поседевшими волосами, улыбающийся, вдвоем с другом, таким же черноволосым и веселым, а между ними большая овчарка. Света нарисует только папу. Фото четкое, и папа там такой красивый!

В школе я достаю фотографию из портфеля, любопытные подружки толпятся вокруг. Света смотрит взглядом профессионала, кивает:

– Хорошо… фото хорошее… Сделаю!

На следующий день она приносит портрет. С загадочной улыбкой разворачивает рулончик ватмана… С карандашного наброска смотрит папа, его друг и собака!

– Я увлеклась, – объясняет художница, – и потом, они вместе так удачно смотрятся! И овчарка красивая! Сегодня доработаю – шикарно будет!

Мое сердце тает. Нам есть что подарить папе. От предчувствия папиной радости, от восхищения талантом подруги, от волны благодарности, захлестнувшей меня с головой, я смеюсь, обнимаю Светку, ее кудряшки щекочут мне шею. Она тоже смеется, она сияет, и от ее волос исходит счастливый солнечный свет.

Праздничным утром за нами заходят одноклассники. Они в белоснежных рубашках, с отглаженными красными галстуками на груди; мы с Лешкой тоже нагладили пионерскую форму.

Весна осторожно дует нам в лица теплым дыханием. Город украшен красными флагами. Машин на улицах почти нет. Из репродукторов и открытых окон льется хорошая музыка. Я ощущаю какую-то восторженную легкость во всем теле и знаю, что то же самое испытывают друзья. Это и есть праздничное настроение?

Фронтовики входят в зал по одному, почему-то явно стесняются, потихоньку здороваются друг с другом за руку, вполголоса поздравляют друг друга, занимают последние ряды. Мы приглашаем их пройти в первый ряд, они смущенно отнекиваются.

Начинается праздник.

Мы не вслушиваемся в речь старшей пионервожатой, не раздумываем над ее словами – все всегда говорят одно и то же! – но ее поставленный, звонкий и торжественный голос нравится всем.

Потом на сцену выбегает хор, мы – солисты – втроем становимся в центре, я, брат и Сережка Фаневский из параллельного класса, которого мы для краткости называет Фантиком. Мне кажется, что брат немного фальшивит, и я потихоньку пинаю его в щиколотку. Папа выше поднимает голову, смотрит на нас. И глаза у него радостные!

После первой песни героев просят рассказать со сцены о своих подвигах. Я знаю, что папа ни за что не выйдет. Решаются только двое: Светкин дедушка, танкист, и мама Фантика, зенитчица. Они рассказывают не о себе – о фронтовых товарищах. Голос Сережкиной мамы дрожит и срывается. Все чувствуют, как ей непросто окончить рассказ. И когда она замолкает, зал разражается такими аплодисментами, что, наверное, слышно за два квартала.

Мы поем еще, Роза читает стихи Константина Симонова, мальчишки показывают свой коронный акробатический этюд. Они его с третьего класса показывают.

А потом вожатая, сияя улыбкой, произносит:

– А у нас сегодня один из фронтовиков еще и именинник! Петр Лукич, с днем рождения вас!

Папа встает и кивает. Через смуглоту щеки его краснеют, он не хочет выходить на сцену, но его подталкивают сзади:

– Иди, иди, Лукич! Не стесняйся, иди!

Подбегаем мы с Лешкой, тянем его за руки. И он сдается. Мы взбегаем вместе с ним на сцену, вручаем свернутый листок ватмана. Он разворачивает рулончик, его глаза округляются радостно и удивленно. Некоторое время он рассматривает портрет, потом, показывая его залу, спрашивает:

– Это кто рисовал?

Мы подталкиваем вперед Светку, и папа удивляется еще больше:

– Ты рисовала?! Такая маленькая! – Он наклоняется и целует ее в висок.

Вожатая просит его рассказать, кто с ним рядом на портрете, и он, уже перестав смущаться, говорит:

– Трофим Орлов, фронтовой друг. Я связистом был, а он разведчик.

Его рассказ о Трофиме все слушают затаив дыхание.

Трофей Трофима

Душное лето окружило военкомат пышными зелеными кустами и ароматами цветов. Призывной пункт располагался на втором этаже.

В коридоре толпилась молодежь. Среди юношей и девушек стоял худенький смуглый мальчишка с буйными смоляными кудрями. В ожидании своей очереди он негромко мурлыкал ритмичную песенку, и постепенно окружающие стали прислушиваться. Кто-то попросил его спеть погромче. И когда парень запел, толпа смолкла.

Дверь просторного кабинета открылась. На пороге стоял бравый