– И как же.

– Как… Костерок разведешь да погреешься. Правда, мы в таких местах кочевали, где не такие морозы, как здесь. Возле моря даже всю зиму травка зеленая. А то, бывало, домик какой найдем, зимовьюшку, сараюшку… Или на квартиру напросимся. Бывало, пускали.

Вот один раз было… Не поспели мы до холодов к теплому морю выбраться. Нужно где-то останавливаться, зимовать. Табор наш небольшой – на четыре кибитки, кони неприхотливы, а без сена все равно зиму не проживешь. Подсказали нам сельские ребята, где сена купить можно и где брошенный дом стоит. Только, говорят, в нем колдунья жила, колдуна вдова. Там по ночам над трубой дым, искры летают, а в дом зайдешь – никого нет и печь не топится.

Ну да нам, цыганам, колдовство не страшно, мы и сами колдовать умеем. Да и куда деваться, другого-то жилья нет.

Вот коней у плетня привязали, зашли в дом. Дверь еле держится, в окнах стекла побиты. Плашками окна заколотили, дверь попонами завесили. Старик Филин глины намесил, печь наладил. Парни дров нарубили, девушки воды принесли, пол вымели. И стол есть, и скамья. Дом небольшой, а детям и старикам места хватило. В тесноте, да не в обиде. Соломы на чистый пол настелили, чаю из трав и яблок заварили. Яблоки сушеные есть, картошка есть, пшеница есть, сухари, сала немного, даже меду припасла бабушка Софья. Это для детей и для кормящей, у нас тогда одна кормящая была, Марфушка.

А народ в селе неласковый, не любят цыган. Пришла вечером старушка из крестьян, поздоровалась, поклонилась цыганкам в пояс и рассказывает:

– Как померла Авдотья, вдова колдуна, худо стало в селе. Сама она корову не держала, хворая была. А молока попросила как-то у сельского старосты. А тот ей и говорит: самой, мол, за скотом ходить надо, а не по соседям просить. Вот она сорвала с березы веточку, хлестнула по воротам три раза, ветку переломила и бросила у него перед воротами. И стали его коровы молоко давать нехорошее. То с зеленью, как березовый лист, а то с кровью… А потом и другие хозяева без молока остались. Собрались крестьянки да побили Авдотьюшку, она и померла. Пришел староста с крынкой молока к ней, просить отвести беду, да поздно… Потому у нас и цыган боятся, не их самих, а колдовства.

Шувани настоящих двое в нашем таборе было. Самая сильная бабушка Софья, она огонь останавливала, пожар заговором потушить могла. Она меня многому научила. Простое – дитя полечить, от сглаза избавить, роды принять – это любая могла. А корову безмолочную только кормящая женщина может вылечить, да не всякая, а чтобы у нее молока на троих хватало. Марфушка наша такой и была.

– Ладно, – говорит, – сниму со скотины заклятье.

А дело это непростое, как бы Дэвло свое-то молоко не отнял!

Три дня ходила Марфушка, ребенка в шаль и за спину, молоком своим вымя коровам мазала, горькой травой с заговоренной солью их кормила да заговор шептала.

Вот и были мы всю зиму с молочком! То одна баба с крынкой идет, то другая, а бывало, кто и сыра детям даст.

Однако молоком весь табор сыт не будет.

Недалеко от села там дорогу строили. Вот пошли несколько наших мужчин на работу наниматься.

Тропинка по околице села, грязь непролазная. На отшибе хата стояла, кривенькая да грязная. Идут мимо, слышат – ребенок вроде в той хатенке плачет, да так кричит, изводится! Далеко уж ушли, а все слыхать.

Вот пришли на место. Горы высокие, а вдоль горы по склону рабочие дорогу ладят.

А мои братья, Матвей с Серафимом, сильные были и характером лихие. Подошли к хозяину, возьми, мол, работа нужна. А тот как увидел цыган, руками замахал – нет, и все! Что ж делать, постояли да пошли… Идут, молчат. А что скажешь?.. Только один молоденький цыганенок Вася Пхабори́ заплакал. Такой красивый паренек был, лицо круглое, щеки румяные! Пхабори его и звали, яблочко значит. Идут, молчат, печалятся. Работу не нашли, значит, воровать идти. А воровать – кто-то попадется.

Тут слышат – закричали, зашумели сзади, случилось что-то.

А там мужики на горе деревья валили. Камень с кадку величиной с горы сорвался, покатился, да прямо на телегу, что внизу стояла. Конь испугался, заржал, понес! А дорога неширокая, справа гора, слева крутой обрыв, впереди поворот. Если телега колесом с дороги съедет, конец и телеге, и вороному.

Конь шею задрал, глаза кровью налил, пена на губах, копытами по камням так и молотит, прямо на наших несет! Бросились в стороны! Кто на гору, кто под гору!

Матвейка со склона, как кот на мышь, на телегу прыгнул, вожжи подхватил, кричит коню по-цыгански, останавливает! А вороной голову задрал, пену красную роняет, хрипит! Но куда ж ему деваться от сильной руки да от цыганских слов заговорных! Остановился.

Подбежали наши, а за ними гадже бегут. Думали, у Матвея руки-ноги трясутся. Но с цыгана беда как с гуся вода! Отдал коня и дальше пошел. Николо Матвея хвалит, силен, говорит, ты, парень, даром что молодой… Отвечает Матвейка:

– Что моя сила? Воровать не сила нужна… а не воровать – чем детей кормить?

– Ничего, брат, – говорит Николо, – Дэвло всегда цыган кормил и еще прокормит…

Уже к селу подходят, вот и дом крайний, не дом, хибарка перекошенная. А в доме все детский голосишко слышен. Только уж не плач, а хрип да стон.

Тут слышат позади конский топот: молодой мужик на рыжей кобылке скачет. Подскакал и говорит:

– Вертайтесь, цыгане, управляющий просит.

– Хорошо, – говорит Николо, – поезжай, скажи, придем сейчас.

Ускакал мужик, Николо с Васей назад пошли, а Матвейка с Серафимом в кривую хату заглянули. Видят: грязно, холодно, дух нехороший, на кровати под шубой пьяный мужик храпит, а в ногах у него дитя хрипом исходит. Матвей сразу взял ребенка, а тот худой, легкий как пушинка, одни косточки. Растолкали мужика, где, спрашивают, мать. Нету, говорит, померла, схоронили. И сын помирает. Кормить, мол, нечем. Переглянулись Серафим с Матвеем: заберем сиротку. Снял Матвей с себя рубаху, завернул ребенка. А мужик им говорит: платите, мол, деньги да и забирайте!

Разозлился Матвей, замахнулся на отца непутевого, да ударить не смог – ребенок на руках. Серафим оттолкнул мужика, и побежали они по дороге, быстрей, быстрей, живого бы донести!

Прибежали, кричат: Марфуша! Марфуша! Возьми дитя, прокорми! Помрет того гляди!

Та как взяла его, так и заплакала: маленький от голода ослабел, сосок-то удержать не может, роняет…

Воды налили в большую плошку, соломки бросили, купать, а он в теплой воде заснул сразу. Хороший знак!

Марфушка его то укачивает, то тормошит и все плачет. Про своего забыла, над приемышем трясется… Бабушка Софья несет ей сына, прокорми, мол, своего-то! Покормит – и опять приемыша берет. Сколько ему было, недокормышу, не поймешь. Крохотный, что котенок. Глазки смышленые, уже и лопочет-гукает, а голову не держит.

А управляющий, что дорогу строил, сам к нам пришел. Показали ему Алешеньку, удивился: неужто живой?! Отец у него непутевый, мамку загубил… Николо на него чуть не с кулаками: как же вы, мол, знали, что дитя помирает и бросили его? Нет, говорит, хотели его бездетные забрать… Да вы опередили.

Бездетные эти приходили к нам, мужик с бабой. Но уж Марфа не отдала.

Управляющий ребят наших на работу взял, за конями ходить, платил и деньгами, и овсом, и хлебом. На Пасху яичек красных принес, а Марфушке платок. Человек добрый был, где цыганенка увидит, подзовет, изюма даст. Рабочим велел цыган не обижать.

А мальчишечка так у нас и остался. Худенький как былинка, беленький как сахарок… Уж бегал, а его все в платки кутали да на руках носили, только б не упал, не ушибся, не заболел.

Подрос – хитрый стал да ловкий! Подбежит на ярмарке к торговке – дай, мол, хлеба, матушка, несчастный я, меня цыгане украли! Та и жалеет его, не то что хлеба – и сала даст, и сахару. Больше всех приносил.

А вырос красивый! Глаза синие, кудри светлые, высокий, стройный, как тополек. На нашей цыганочке Катьке женился. Детки у них были через одного: