Я еще не понимаю, к чему эти вопросы. Она встает из-за стола, не доев пирожок, говорит каким-то другим голосом:

– Я пойду.

Все растерянно молчат. Света нерешительно произносит:

– Не понимаю… – и не договаривает, качает головой.

Вернувшись в класс, мы обнаруживаем, что Римма сидит не на Лешкином месте, а у окна, рядом с Розой Кац.

Роза учится лучше всех в классе. Она не ходит в столовую – обедает домашними бутербродами. Потому что на переменах она всегда читает толстые взрослые книги и не хочет тратить время на очередь в буфете. Несколько раз я приходила к ней домой. И была поражена несметным количеством книг. Вдоль всех стен стеллажи до потолка, и на всех книги, книги… Ее мама в атласном халате сидит с ногами на диване и читает книгу. Ее папа за столом, вокруг него раскрытые книги, а перед ним толстая тетрадь, он заглядывает в одну книгу, водит пальцем по страницам другой, потом торопливо пишет что-то в тетрадь и снова листает книгу.

Роза носит очки, и делает это с таким достоинством, что никто ни разу не посмел назвать ее очкариком или четырехглазкой.

Иногда вместе с ней в классе остается Света Карлова. Это если нужно рисовать стенгазету или еще что-нибудь. Я завидую им, таким увлеченным. Я ничем не увлекаюсь, только мечтаю увлечься. Спортом, как брат, или музыкой, или, скажем, зоологией… Только сейчас мне как-то не до зоологии…

На уроке я все время думаю о том, что сказала Римма.

На следующей перемене все высыпают в коридор, а Роза достает свою толстую книгу с золотым узором на переплете и утыкается в нее. Черная с кучеряшками занавеска челки мгновенно отгораживает ее от внешнего мира и оставляет наедине с открытой страницей.

Я краем глаза вижу, что новенькая подходит к столу учителя и заводит о чем-то разговор с Клавдией Николаевной.

Света берет меня за руку:

– Ты расстроена?

– Не знаю…

– Не думай об этом! Тебя все любят, твою бабушку все уважают…

В моем сердце теплой волной разливается чувство благодарности к подруге.

Звонок. Входя в класс, я наблюдаю такую картину: у стола учительницы все еще стоит Римма, на лице ее написано возмущение, а Клавдия Николаевна… она не улыбается! Она пристально смотрит на Римму и говорит:

– Всё. Эту тему закрыли. Садись на место.

А за своей партой стоит слегка бледная Роза. Взгляд ее сосредоточен на затылке Риммы, брови нахмурены. И когда к ней подходит ее новая соседка, она берет свой портфель, свою толстую книгу, идет и садится ко мне, на Лешкино место. На мой растерянный вопрос ничего не отвечает. А после урока ждет меня, хотя такого обычно не бывает – она живет рядом со школой. Роза не заводит разговора о происшествии в классе, она говорит:

– Провожу немного, – и по дороге рассказывает мне о том, как устроена Вселенная. То, что она читала сегодня в своей толстой книге.

На следующий день на Лешкином месте все еще сидит Роза. Мы почти не разговариваем – каждую свободную минуту она тратит на чтение, а на уроках ни на секунду не отвлекается от объяснений учителя. Но если она смотрит на меня, если что-то говорит мне, делает это с особой, ласковой улыбкой.

Римма сидит одна, а когда на большой перемене мы толкаемся в школьном буфете, занимает очередь в хвосте. Я оглядываюсь: моя очередь ближе, может, как вчера, взять пирожок и для нее? Но она, встретившись со мной глазами, демонстративно отворачивается.

После уроков за ней приходит мама, вся розовая, в белокурых локонах, с пурпурной помадой на губах, в голубой шляпе, хотя для шляпы еще не сезон. Римма что-то шепчет ей, кивая на меня. Я улавливаю презрительный взгляд.

Потом они обе идут не к выходу, а в учительскую.

Наконец мы бежим в школу вместе с братом. В его портфеле почетная грамота и серебряная медаль. Физиономия сияет ярче медали.

По секрету он рассказывает мне, что в соревнованиях не участвовал его главный соперник и друг Валька Булатов – попал в больницу с аппендицитом. Надо сегодня его навестить с бабушкиными сахарными булочками.

За его рассказами о соревнованиях я забываю предупредить, что на его месте сидит Роза.

Увидев Лешку, Роза, которая всегда приходит раньше всех, чтобы успеть почитать перед уроком, освобождает скамью. Он пытается ее остановить – да сидите вместе, девчонки, может, Лёлька ума наберется! – но она непреклонна. Причем сначала садится на свое место, а потом потихоньку перебирается на заднюю парту. Света оглядывается на нее и понимающе кивает. Римма приходит вместе со звонком. Ни на кого не глядя, проходит к окну. Из окна, наверное, дует…

Не успел прозвучать звонок с урока, как в класс врывается ее мама. Ни с кем не здороваясь, громко, чтобы слышали все, объявляет:

– Риммочка, я договорилась. Переводим тебя в четвертую школу. И школа поприличнее, и бойкот тебе там объявлять не будут!

Римма с победным видом шествует мимо меня. Мама берет ее за руку, и они вместе выходят из класса. Уже в дверях, приостановившись, кто-то из них (голоса похожи) презрительным тоном, негромко, но внятно произносит:

– Что это за класс такой! Жиды да цыгане!

Ужинаем мы все вместе – мама, папа, Лешка, я и бабушка.

Раньше такого не было. Мы прибегали из школы раньше всех, накладывали себе на тарелки то, что находили на кухне, наливали в кружки жиденький, еле теплый чай, посыпали сахаром хлеб. Мама приходила позже и ужинала одна. Она что-то наспех готовила для папы, иногда привлекая к этому меня. А я старалась увильнуть от готовки. Как и от любой домашней работы вообще.

Теперь бабушка взяла на себя все кухонные заботы и постепенно приучила нас ужинать вместе. И ужин стал нашим с братом любимым временем.

Папа беседует с Лешкой про автомобиль «Волга». Это их любимая тема. Они обсуждают лошадиные силы, мягкий ход, скорость, и оба употребляют много непонятных слов. Если честно, я в их беседе понимаю только глаголы, и то не все. Мы с мамой слушаем, подливаем им чай, подкладываем варенье в розетки. Мне это очень приятно. Приятно, что у нас хорошая семья. Мама, папа, бабушка и двое детей. И будто бы мы никогда и не ссорились, будто бы мама с папой жили вот так всегда.

Но вот мама спрашивает, как дела в школе. И Лешка, разгоряченный разговорами про «Волгу», выпаливает:

– У нас там новенькая была, ровно два дня училась…

Я не успеваю пнуть его в щиколотку. Ну зачем он?!. Сейчас начнутся вопросы, расспросы, подробности…

Так и есть! Сначала я говорю неохотно, но потом, вдохновленная всеобщим вниманием и поддержкой брата, рассказываю все. Я даже не рассказываю. Я просто размышляю вслух:

– У нас никто никогда не говорил «жиды да цыгане». Жиды – это вообще плохое слово, злое! Роза лучше всех учится, она умная, она книги все время читает! Большие книги, взрослые! Про космос!

Брат подхватывает:

– Вот Валька Булатов – из всех снайперов снайпер и друг настоящий! А его не Валентин, а Вали зовут. Он говорит – Вали потому, что татарин. Татарское имя такое.

Мы наперебой перечисляем всех друзей с нерусскими фамилиями, потом переходим на известных спортсменов, писателей, ученых.

Папа поддерживает разговор. Мама смотрит на него, приподняв одну бровь, и растерянно гладит пальцем край чайной чашки.

Бабушка едва заметно кивает головой.

– Послушай, милая, – говорит она, обращаясь ко мне, – что здесь особенного? Если бываешь среди чужих – нужно так себя вести, чтобы никто о твоей нации плохого не подумал! Это дело такое: ты сделаешь плохо, и обо всех сородичах плохо думать станут. Много есть людей, которые цыган не любят. И много таких, которые, кроме своей нации, любую другую ненавидят. Обидел тебя человек, ты подумаешь: плохой человек. А если он другой нации – ну, хоть биболдо или караха́й (мусульманин, татарин), подумаешь: плохой, потому что биболдо. Потому что татарин. И живут они не так, и одеваются не так, и поют не по-нашему. И станешь всю эту нацию не любить. А не надо так думать: пусть живут, как им Бог велел, пусть одеваются, как им нравится, пусть свои песни поют! Плохие везде есть – хоть цыгане, хоть