А в ладони вот это самое колечко лежит, этот перстень кровавый. Этим перстнем много сделать можно, да больше на худое он заряженный.

Клады ведь, милая моя, трогать нехорошо! Молитвами цыганята большую беду отвели, а если бы позарились на бэнгово добро, не видать нам их живыми!

Бусинка

В воскресенье мы с бабушкой рано поутру идем на рынок. Мама с папой и Лешка еще спят. Мы договорились о походе заранее, обсудили, что нужно купить. Едва встало солнышко, потихоньку оделись, взяли большие хозяйственные сумки и на цыпочках вышли из дому. Дверь на ключ закрывать не стали, чтобы не греметь и не щелкать замком.

Солнце светит в глаза, впереди теплый весенний денек. Я не иду – скачу галопом. Бабушка улыбается и приговаривает:

– Кха́моро миро́! (Солнышко мое!) Чириклы́ мири́! (Птичка моя!)

Я отвечаю радостно:

– Бабулечка, ило́ миро́! (Душа моя!)

Мы едва ли не первые покупатели на базаре. Еще не все торговки разложили свои корзинки и банки по прилавкам. Все свежее, а первым покупателям отличная скидка. Тем более моей бабушке, которую почти все здесь знают.

Нас подзывает толстая тетка в трех торчащих один из-под другого платках. Прежде чем мы успеваем посмотреть ее товар, она, сдвигая платки на ухо, показывает бабушке распухшую щеку:

– Хорошо, что пришла, Ольга! Не возьмешься полечить?

Бабушка бросает небрежный взгляд, кивает:

– Приходи вечером, полечим. А как твой внук-то?

– Ой, хорошо! Бегает! – Тетка криво улыбается, кивает толстой от платков головой. Бабушка тоже довольна. Она пять дней лечила этого мальчика от болезни, называемой жутким словом «рожа».

Вечером приходят вместе с базарной теткой ее внуки. Серьезный высокий Саня с тщательно уложенным волнистым чубом, немного постарше меня, а взъерошенный, как ежик, глазастый Вадик – первоклассник. Они приходят к нам с братом. Пока бабушка лечит тетку, мы с мальчишками достаем настольные игры. Вчетвером играть гораздо интереснее, чем вдвоем.

Особенно мы любим игру «Легенды и мифы Древней Греции». Бросаем кубик и совершаем положенные ходы, останавливаясь там, где скатывался с горы Сизифов камень, где Тантал терпел муки голода и жажды или где жестокий орел клевал печень Прометея. Заодно учим читать Вадика. Он хулиганистый и шустрый парень, и после него в комнате всегда беспорядок. Он не любит мыть руки, но любит теребить кружевную занавеску на окне (теперь придется ее постирать). Наверное, из-за своей нелюбви к чистоте он и заболел этой страшной рожей, которая почему-то была у него не на рожице, а на ноге. Читать он тоже не любит. Но куда же ему деваться: чтобы сделать ход, нужно прочесть несколько фраз про героических греков.

Я обожаю этого смешного непутевого лохматика! И когда он спотыкается на каком-то слове, потихоньку подсказываю. Саня бросает на меня недовольный взгляд:

– Ничего-ничего, пусть сам читает!

Вадик, теребя пальцами ухо, старательно складывает слоги в слова. Вдруг мордашка его кривится, он хватается за ухо и, кажется, готов зареветь.

– Что случилось?! – бросаемся мы к нему. Сквозь слезы он бормочет про какой-то шарик, который попал к нему в ухо. Сам попал.

Саня заставляет его попрыгать на одной ноге, склонив набок голову, как мы делаем после купания в речке, если в уши залилась вода. Но шарик не выкатывается, и малыш начинает плакать. Дверь открывается, и на пороге комнаты показываются обе бабушки.

– Чего у вас тут? – спрашивают они в один голос.

Мы сбивчиво объясняем, а Вадик уже ревет во весь голос.

Его бабушка перепуганными глазами смотрит на мою и целует внука в ушко. Будто бы хочет губами извлечь шарик.

– Поди-ка, Лёля, масла подогрей ложечку. Да не до горячего, не обжечь парня, – распоряжается бабушка.

Я мчусь на кухню, а когда возвращаюсь с теплым маслом в пузырьке от маминой валерьянки, мальчик, всхлипывая, лежит на боку на моей кровати, положив голову ушком на бабушкину ладонь. А она, склонившись к нему, шепчет заговор. Лешка останавливает мое движение, базарная бабушка с тревожным лицом прикладывает палец к губам.

Довольно долго мы стоим, замерев. Но вот бабушка восклицает:

– Оп! – и отнимает руку. На ладони у нее голубая стеклянная бусинка.

Еще неделю назад порвалась ниточка моих бус, они раскатились по комнате, и я весь вечер ползала на коленях, собирая их. Вроде все обшарила! Выходит, не все.

Вадик перестает всхлипывать и поднимается с кровати. Мордашка у него зареванная, он часто вздыхает, успокаиваясь. Я настаиваю, чтобы он умылся, а он мотает головой. Бабушка говорит:

– А как же? После заговора всегда умыться надо! – И он покорно плетется в ванную.

Ученье – свет!

– Ну, как, Лёлушка? Какие оценки сегодня? – спрашивает бабушка, не отрываясь от чистки картошки. Я молчу. Пойду-ка лучше на улице погуляю.

В дверях меня настигает ее вопрос:

– Ты, может, сначала на завтра уроки сделаешь?

– Потом.

Мне неохота учиться. И на первый бабушкин вопрос я не отвечаю потому, что хвастать нечем… Но в кухню врывается брат со стопкой учебников и быстро раскладывает их на столе. Моя тетрадь тоже уже на месте. Со вздохом усаживаюсь за стол.

– Что, Лёлушка, учиться не хочешь? А как же жить?

– Баб, вот ты же не училась… И ничего.

– Да как же ничего! Я бы полжизни отдала, чтобы учиться! Читать научилась по Псалтырю. Псалтырь на старом языке написан: тебе сейчас дай – не прочитаешь.

В те времена и в городах не все русские читать умели, а по селам и деревням совсем неграмотных чуть не половина была. Что уж про цыган говорить!

А вот была у нас девочка Тамарочка. Мать ее, Настасью, подобрали когда-то в Воронеже на ярмарке, всю избитую, без памяти. Страшная была, полумертвая. Тощая, ребра торчат, а лицо опухшее, синее. Старухи ее день и ночь заговаривали, отварами да настоями поили, травы распаривали, прикладывали.

Дошли до нас слухи: батрачила она в богатом доме и украла что-то у хозяев. Ее поймали, в сарае на цепи держали, не кормили, били каждый день. Пожалел только хозяйский старший сын – ночью выпустил на волю.

Отмыли ее, откормили, одели. Помаленьку память к ней вернулась. Поведала: сиротой росла, на хозяев с девяти лет горбатилась. Определили ребенка нянчить. Малой шустрый был. Как подрос лет до четырех, она научила его хлеб у мамки воровать. Он стащит и ей принесет. Раз, да другой, да третий. А на четвертый жареную курицу поволок, прямо со стола. Упал, весь в жиру умазался, коленку расшиб, заплакал. Увидела работница, шум подняла. Мало́й матке с батькой все рассказал. Вот девку на цепь и посадили.

А красивая она была, Настасья, лицо белое, губы алые. Приглянулась вдовцу, дядьке Тимофею. Ну и отдали за него.

Через год у них Тамарочка родилась. Ладненькая девочка, умница, помощница. Весь табор души в ней не чаял.

Настасья потом еще двоих родила, девчушку, а через год и мальчишку, и опять с животом ходит. Тамарочка всегда с ребятишками. Сама еще до стремени не достает, а с младшими водится, детки всегда сытые, умытые, веселые!

Подросла, отец задумал ее грамоте учить – уж больно памятливая да смышленая.

Говорили ему: на что тебе та грамота? И без грамоты люди живут. Добро бы парень, а то девка! Один только цыган, Лога-Дьячок, поддерживал: грамота худого не сотворит, а пригодиться может! Он сам грамоте выучился по церковным книгам, как и я.

На зиму остановились в селе Тароватове. Школа там была. Взял Тимофей дочку за руку, привел к учительше. Учительша одна жила. Огородик у нее маленький, домишко старенький. Сама седая вся.

С Тамарочкой поговорила, книжки ей показала. Велела отцу каждый день приводить ее в школу. Он прямо загордился! Всю зиму водил. За то помогал: крышу починил, топоры наточил, дров наколол на всю зиму, коня подковал… Раньше ведь как было? Школа, а при ней истопник, а при нем конь, – а как же? Дрова-то возить…

По весне собрались мы в дорогу. Тамарочка плакала – не хотела учение бросать. Да что поделать, без кочевья не проживешь. За зиму нищали: мужчины все тазы-кастрюли в селе перелудили,