Два года они с нами кочевали. Федя нашу цыганочку Машу в жены взял. Ей уж восемнадцатый шел, а жениха не находилось – она же вроде маленько дурочка была, луны боялась… По ночам не спала, все с кем-то говорила. Сядет у костра и спрашивает вроде как у огня: как, мол, матушка моя, где кочует, с кем? И слушает сидит, что ей огонь расскажет… А матушка ее давно померла.

Старухи этой свадьбе противились, а батюшка так рассудил: отдадим девку за гаджо́, раз свои не берут, может, еще внуков народит. И что? Хорошо жили! Федя Машу никогда не обижал, заботился, как о малой, не замерзла ли, не голодная, не хочет ли чего…

Медведи

И вот Рождество пришло, снова ярмарки! И будто не так холодно! Музыка у артистов – свирель да флейта, да наши на гитарах подыграют! И акробаты их Сережка с Матрешкой, будто без костей, прыгают, как зайцы по снегу, кувыркаются, как белки на деревьях! И собачка беленькая на задних ногах кружится, под флейту поет – подвывает тоненьким голосочком!

А уж как ворону все удивлялись! Ведь разговаривал! То спросит «Почем товар брал?», ответят ему – захохочет по-человечески да приговаривает: «По такой-то цене только дураки берут!» То зазывать начнет: «А ну, сюда, народ, а вот здесь весело!» То закудахчет, как курица, то командует «Запр-рягай!», «Распр-рягай!».

Куда нашим, с танцами да песнями!

Старухи поначалу недовольны были: где это, мол, видано, чтобы девка в короткой индараке вверх ногами скакала! А заработки пошли у нас по ярмаркам, так и старухи унялись. Артисты музыку играют, акробаты с собачкой кувыркаются, наши с гитарами поют, пляшут, я гадаю девкам и бабам, а народ вокруг веселится…

На деньги артисты не жадные были, сколько соберем – муки, сала, лука купим, молока детям, другой раз яблок, каштанов или орех, а то сахара или меда – что еще надо? Я на всех шутлагу варила из картошки, лучка дикого и щавеля, там его полно растет. Ели мы только раз за день, а вечером чай травяной или шиповный пили, раньше все пустой, а тут с сахаром. Детей молочком поили, яблок, изюма или ежевики сушеной пожевать давали. По праздникам церковным пирог пекли.

Знаешь, Лёлушка, как цыганский пирог стряпать? Непростое дело! Сначала надо ямку выкопать и в ямке долго костер жечь, пока земля не раскалится. А пока горит, замесить тесто. На доске раскатать его тоненько, потом начинку положить: яблоки или лук печеный, картошку резаную, травки разные. В тех краях съедобной травы много, да вкусная, да сочная, другой раз на ней одной и держались… Вот завернешь в тесто начинку, сверху листья лопуха в три слоя, и оставишь на солнышке. А пока из костра угли выгребешь, перекрестишься, чтобы Господь помог, положишь пирог в ямку, а сверху золу, а на нее угли горячие и еще дров на часок… Как я любила такой пирог!

А бывали дни, когда не то что пирогов, хлеба куска в таборе не было… Бывало, бывало… Самое плохое для цыганки – слышать, как голодные дети плачут! Другой раз думаешь – сердце бы себе вырвать да им разделить! Но тогда хорошо было. Сытое время – счастливое время!

Стал нас Иваныч уговаривать медвежонка у охотников купить. Хороший медведь весь табор кормит – это я давно знала. Когда маленькой была, ездили мы с мамой в большой город, а там встретили чужих цыган, не табор, а так, семью кочевую. Двое мужчин, а с ними две цыганки молодые да мальчонка. И был у них медведь да две собаки, большая и маленькая. Понимали всё, как люди. Что им хозяин закажет, то делают. И на задних ногах с зонтиком гуляют, и через веревочку скачут, и в зубах трубку держат, и денежки в шляпу собирают… А платили им за такую работу немало! Только монетки звякают! Так цыганки в шелковых шалях, в красных башмачках, как городские барышни. А мальчонка золотой крестик на шее носил. Мой крестный батюшка тоже умел медведей выучить. Только чем их кормить, детям-то не хватает!

Но вот с русскими артистами стали мы получше жить. И решили старики купить медвежонка. А купили по весне двух сразу. Обе медведицы, девки, как крестный говорил. Мороки с ними – хуже, чем с детьми! Одна совсем черная (так и назвали – Кали́ (черная)), сильно крикливая была, по ночам спать не давала и из всех только Матвея признавала да большую собаку Мурзю. А вторую назвали Лоли́ (красная), рыжиной отдавала.

Крестный все беспокоился: вырастут, мол, чем кормить будем? А вот поначалу-то наоборот получилось! Научили медвежат плясать, кланяться, денег просить, по ярмаркам, по селам, по городам.

До тех цыган, у которых звери все умели, нашим косолапым далеко было! А все же хорошо табор зажил. Никогда раньше такого не было, чтобы каждый день еды вдоволь. И ребятишки веселые, не плачут, а пляшут. На ярмарке калачей им купим, квасу или сладкого сбитня. Цыганки молодые хоть и не в шелка, а все же приоделись. У одной индарака новая, у другой платок, у третьей бусы. А мне муж жакет бархатный купил. Уж как я радовалась!

Когда медведи маленькими были, колобками-медвежатами, предупредила бабушка Софья: беда впереди! Уж она-то умела разглядеть, что нас ждет. Но легкие деньги нам головы заморочили и глаза затуманили.

Одна медведица, что посветлее, была покладистая. А с Кали просто сладу никакого! Так и смотрит, кого бы прикусить!

Вот один раз приехали на ярмарку. Артисты русские тогда уже ушли от нас, их в настоящий цирк позвали работать.

Ярмарка шумит, наши ребята на гитарах играют, мы с сестрами поем-пляшем. Медведи играют-танцуют, народ вокруг веселится! Лоли мы отпускали без привязи, она смирная была. А Кали на цепи у Матвея, нельзя отпускать, может и поймать кого. Народу много, кричат, смеются, денежки Ваське в шляпу бросают.

Мы всегда смотрели, чтобы чужие близко к медведям не лезли. И не усмотрели! Пьяный мужик черную за ухо рукой своей биндюжьей хвать! Она как взревела, как взвилась! Если бы отпустили – не жить тому мужику. А Матвей держит, цепь к себе тянет. На Матвея она и напала. Свалила, сгребла! Цыганки завизжали, я громче всех! Бросились ребята, Васька сунул ей кнут в пасть, она грызет его, а лапами парня ломает. Вокруг крик, визг, рев! Исхитрились ребята, оглоблей прижали медведиху к земле. Матвей живой, в крови весь. Привязали крепко-накрепко зверя к дереву, примотали цепью. Мы с сестрами своими платками перевязали парня, заплатили крестьянину, что расторговался на ярмарке, чтобы увез до табора на телеге. Оглянулись – а где же Лоли? Нету! Испугалась крика-визга и убежала.

Васькина шляпа пустая валяется, денежки по земле рассыпаны, их чужие мальчишки подбирают. Да бог с ними, с деньгами, да и с медведицей, Матвейку жалко! А он стонет, кровью истекает сквозь доски телеги. По кровавому следу несется Кали на привязи, а следом мы бежим. Привезли парня в табор, старухи лечили как могли. Не дали помереть.

А медведицу на следующий день продали в цирк. Нельзя уже ей с нами – она цыганской крови попробовала. Кровь у цыган горячая да сладкая. В таборе детей полно, несмышленые, непослушные – не дай бог подлезут.

Медведя жалко, а детей жальче.

Время пришло – в дорогу тронулись.

К вечеру остановились у реки. Солнышко к закату, отдохнуть надо.

Недалеко крестьянский покос, костерок горит, дымок поднимается. Думаем: попоем для крестьян, попляшем, может, хлеба дадут. Пошла я первой, узнать, что за люди. Издалека слышу: мужики говорят, бабы смеются. Хороший знак! Кто-то косу точит, оселком звенит. Маленький заплакал, его успокоили сразу – наверное, пряничек дали.

Сразу видно – люди добрые.

Подхожу ближе. Они меня увидели, друг друга толкают – смотри, мол, цыганка! Никто не ругается, не гонит.

И вдруг как враз заголосили все, как завизжали, детей похватали, от костра вскочили, бежать! Мимо меня, и голосят, голосят!

Что случилось?!

А у костра стоит во весь рост на задних лапах медведь!

Да ведь это наша Лоли! К костру пришла, к людям. Голодная, наверное. Думала – угостят. Откуда ей знать, что люди медведей боятся?

Я обрадовалась, позвала ее,