несколько глотков сделала, села. Всю баночку выпила. Потом обняла Сережку, поцеловала в щеку.

Рассказала: папа у нее моряк, воюет. А мама умерла. Соседка теть Валя забрала ее карточки, дает ей хлеб… Маленький кусочек…

Взял Сережка ее за ручку, повел к себе. Вдруг она глазенки вытаращила, остановилась:

– Вот она, вот она идет! Сейчас она конфеты нам давать будет!

Идет навстречу тетка толстая в телогрейке и серой шали. В Ленинграде тогда редко толстую можно было увидеть.

– Сережа! – шепчет Анютка. – Не бери у нее конфеты! Она детей конфетами заманивает, убивает и ест!

А тетка подходит, улыбается. Достает из кармана карамельку, говорит:

– Хотите конфетку, деточки? Пойдемте, я еще дам!

Сережка ловкий был, быстрый как змейка. Метнулся мгновенно, выхватил конфетку, отбежал. А тетка схватила девочку за воротник, заверещала:

– Воришки! Воришки! Украли! Украли!

Сережка тоже заорал во весь голос, а голос у него посильнее, чем у Лёньки был.

– Она детей ест! Держите ее! Она детей заманивает! Дяденька милиционер! Скорее! Скорее!

Милиционера никакого и близко не было, а он орет!

Тетка побледнела, затряслась, бросила Анютку, повернулась, побежала, раскачиваясь на своих толстых ногах, как утка. Две какие-то женщины бросились за ней, схватили; она вывернулась, завизжала. Подбежала к детям девушка в милицейской форме, стала расспрашивать. Анютка говорит:

– Дедушка из пятой квартиры рассказал маме моей, чтобы она меня предупредила. Он в теткиной квартире печку ставил, видел. Только он умер уже. И мама умерла.

Потом говорили, что нашли у этой тетки в квартире… Страшное… Назар не велел Анютке про это рассказывать.

Пошел он к соседке теть Вале хлебные карточки Анюткины забрать, а та не отдает: потеряла, мол. Свои не потеряла, а Анюткины потеряла. Назар разозлился, схватил ее за грудки, тряхнул два раза, рявкнул в лицо, она кричит:

– Отдам! Пусти! Отдам!

Отдала.

Когда брат с женой приехали, уже полегче было, нормы выдачи хлеба повысили.

После войны нашли родной табор Назар с Сережкой и с Анюткой. И с собачонкой несуразной, длинноногой, со смешным именем.

Серый конь

– Ты представляешь, баб, – чуть не плача, возмущаюсь я, – вчера в книжном мне сказали, что на складе есть сказки Пушкина. Сказали – посмотрят, найдут! А сегодня прихожу – продали, говорят!

Я недолго сдерживаюсь, слезы вырываются наружу, я реву, как маленькая…

– Ты понимаешь, баб, это же нечестно! – бормочу я сквозь всхлипы. – Ну как они могли?! И, главное, продавщица меня знает! Мы же у нее всегда тетради покупаем, ручки… И она так поступила! А я уже думала, как папка обрадуется!

– Ну что уж ты так расстроилась, – бабушка полотенчиком вытирает мне слезы, – в другой раз купишь. Может, так и лучше!

– Как – лучше?! – почти кричу я. – Потом – это ерунда какая-то! К празднику, ко дню рождения надо!

Бабушка качает головой, серьезно говорит:

– Лёлушка, мы не знаем, что к добру, что к худу. Дэвло один знает! Тут уж как судьба укажет… Думаешь, так надо сделать, а судьба раз – и повернет на другую дорогу. И бывает, не знаешь не гадаешь, а судьба-то угадала, все правильно поставила! Вот слушай, что я расскажу тебе, сама решишь, знаем мы с тобой или не знаем, что лучше, что хуже бывает…

Были в таборе два брата, Вавила и Божен. И был у них серый конь, быстрый, как горная река, легкий, как ветер, горячий, как полуденное солнце, послушный, как девушка… Гостям этого коня показывали, многие купить его хотели, большие деньги предлагали…

Хозяин его, старый Вавила, болел, ходил с трудом, но как садился в седло – молодым делался. Спина выпрямлялась, седые кудри по ветру вились, глаза блестели! Бывало, гуляет Серый в степи, но только услышит свист своего хозяина – мчится к нему, только земля из-под копыт летит…

А брат его, Божен, в таборе за старшего был. Добрый человек, светлая голова, даром что черен, как жук! Да вот беда с ним случилась: шел по лугу, кнутом играл, песню напевал, а вдруг зашатался и упал…

Принесли его к шатру, под березу положили. Заварили цыганки трав целебных, сели вокруг костра, заговоры шепчут… Не открывает глаз! Привели бабушку Софью. Она от старости почти ничего не видела, а руки у нее чуткие были. Положила она руки на грудь Божену, ветер послушала, молитву пошептала, покачала головой и говорит:

– Ничего не сделаете. Смерть зовет его, слышу голос ее… – Только проговорила – тоскливо заржал Серый, другие лошади отозвались… У костров мужчины замолчали, женщины заплакали…

Перестал дышать.

Похоронили в лесу у дороги, крест поставили. Цыган не всегда на кладбищах хоронили. Уйдет табор, может, по той дороге больше и не пройдет никогда… Другой табор пойдет, у могилы остановится… Православные шапку снимут, перекрестятся… Попросят цыганского Бога – дай, Дэвло, покоя душе бродяжьей…

Надо решить, кто за старшего будет в таборе. Поклонились люди Вавиле: будь вместо брата своего!

– Нет, – говорит Вавила, – стар я! Брат позовет – я к нему уйду. А сын его, Николо, смел и разумен. И жить ему долго!

И стал Николо вожаком в таборе.

Люди любили его и уважали не меньше, чем отца. Умел и ссору рассудить, и лодыпэ выбрать, а главное, о себе не заботился, все о людях. И только одна заноза у него в голове. Не девушка, нет! Конь Вавилин.

А ведь Господь так решил, что у цыган что есть, то все общее. Мы все братьями и сестрами были уже потому, что в одном таборе родились! Разве не одной попоной мы с сестрами укрывались в холода? Разве не отдавали теплый платок и лучший кусок той, которая слабее? Разве я могла своих детей накормить, а других голодными оставить? Разве другие матери могли так сделать?

А конь этого цыганского братства не признавал. Один хозяин у него был – Вавила. Вот захочет Николо сесть в седло – не дается. Хлеб с солью съест с руки, а сесть в седло не позволит. Крутится, то задние копыта вскинет, то на «свечку» вскочит.

Собрался народ покинуть лодыпэ. Нельзя на месте оставаться после похорон. Кони запряжены, кибитки готовы в путь. А Серого нет. Свистел Вавила, звал – нету! И сказал Николо народу:

– Можем уехать. Но что наш табор без такого коня?..

Потом к Вавиле обернулся и говорит с досадой:

– Лучше бы ты мне коня отдал, уж я не упустил бы его!

Отвечает старик:

– Два брата у меня было – Божен и этот конь. Один я теперь остался. Но что лучше, что хуже – один Дэвло знает!

Решили остаться еще на день. Молодые ребята до темноты по лугам и по дорогам скакали – искали Серого. Нету.

Вот вечер пришел, костры зажгли. Никто не поет, гитары не звенят… Даже дети притихли.

Второе утро пришло, солнце встало. Надо ехать.

На Вавилу посмотреть страшно было, совсем старым стал за этот день, будто смерть и его зовет.

Вот подъехал к реке притихший табор… Вдруг кони забеспокоились, заржали… А с луговины им в ответ ржанье раздалось. Закричали девушки, запрыгали ребятишки!

Кони бегут за цыганами! Серый впереди, а за ним вороная кобылка! Молодая, гладкая, сытая!

Все от радости кричали и смеялись! А у Вавилы по черным морщинам слезы текли, как реки по старому руслу…

Бросился к нему Николо, упал на колени, говорит:

– Старик, ты прав оказался! Вот как все хорошо получилось!

Отвечает старик:

– Что к добру, что к худу – один Дэвло знает!

Но в цыганской жизни все хорошо не бывает. Даст Господь день без горя – и ладно.

Новое место для табора нашли.

Стал Николо вороную объезжать. Ехал на ней верхом по лесной дороге, а рядом Серый бежал. Вдруг выскочил на дорогу волк. Кобыла испугалась, на дыбы взвилась и сбросила парня. Вмиг Серый развернулся, ударом задних копыт убил волка. Когда прибежали кони одни к табору, бросились цыгане искать парня. Лежал он рядом с убитым волком на дороге, а вокруг головы песок кровавый…

Старая шувани руки Николиной кровью омочила, долго сидела, смотрела на ладони… Велела младшей внучке своей, Зорюшке, траву собрать, зелье варить.