Сестры пошли в деревню, молока добыть, Назар коня привести, он на дальней луговине пасся – там трава сочней была. Осталась Устя одна в шалаше. И захотелось ей искупаться, пока ребенок спит.

Течение в реке быстрое, вода холодная. Выбрала пологое местечко, вошла в воду, да споткнулась. И ее как понесет! Плавать все цыгане хорошо умеют, и девки и парни, да после родов сил-то нет. Барахтается, карабкается, тонуть начала. Кричит:

– Дэвло, спаси! Спаси ребенка моего! Помрет же без мамки!

Только прокричала – и зацепилась рукой за какую-то корягу в воде. Схватилась, держится. Передохнула. Потихоньку, понемногу поплыла, поплыла и выбралась ниже по течению.

А тут потемнело под тучами, дождь пошел холодный, да с ледяным ветром! Сначала бежала по берегу, а под конец, когда шалашик ее уже виден был, еле плелась, падала. А дождь хлещет!

Подходит – ребенка не слышно. Думает, замерз, наверное. Много ли маленькому надо! Сердце стонет, разрывается!

Доползла до шалаша, забралась. В шалаше сухо. Мокрое с себя скинула, да в темноте не сразу разобрала, что такое тут теплое. И аж задохнулась от страха! Большая желтая собака лежит, язык вывалила, дышит, смотрит на нее. А маленький под боком у собаки сопит. Устя взяла его, а пес рыкнул – не трожь, мол! Оробела; что делать, не знает. Просит пса:

– Отдай, отдай мне дитя, покормить его надо!

И только когда младенец заворочался, запищал, пес отодвинулся, позволил взять ребенка. Устя насмелилась, погладила собаку, та ей руку лизнула.

Покормила мамка дитенка своего, положила между собой и псом. Сама согрелась, задремала.

Вдруг собака вскочила, залаяла. Выглянула Устинья, видит, муж скачет на коне. Подскакал, на пса кнутом замахнулся. А жена кричит:

– Не тронь, не тронь! – и все рассказала.

Назвали пса Кхáморо – солнышко, значит.

Подрастал Сережка, ходить учился – за шерсть собачью ручонками держался. А постарше стал, ну такой шустрый, шебутной, такой неслух! А Кхам его защищал и от чужих и от своих. Отец разозлится на сына, хворостину схватит, а собака мальчишку собой прикрывает, на батю зубы скалит, порыкивает. Другие собаки тоже всегда рядом вертелись.

И стали у нас его звать Джюклэно́ Тагáри – собачий царь.

Перед самой войной вот как получилось: решил Назар к брату сьездить, соскучился. А брат его далеко жил, аж в самом Ленинграде. Как туда попал?

У них в семье все голосистые были, а Лёнька особенно. Назарка не хуже пел, но тогда он еще малой был.

В Воронеже на Первомай большой праздник сделали. Лёнька плясал, пел, да так, что народ со всей округи сбегался послушать. Его приметили настоящие артисты, давай уговаривать: поедем да поедем с нами в город Ленинград. Хорошо жить, мол, будешь! Он и собрался. Доходили до нас весточки, что живет в каменном доме, что женился на красивой русской артистке, что горя не знает, беды не ведает. Адреса его не было, а где он пел, у Назара записано было, в картузе бумага лежала: Театр музыкальной комедии.

Вот и втемяшилось в темную башку…

Устинья в таборе с младшими осталась – она к тому времени еще двоих родила, Дарьюшку и Ганю. А Сережку Назар с собой взял. Знали бы, что война на подходе, ни за что бы не отпустили. Да кто ж знал!

Добирались на поезде. Сережке интересно все, рассматривает, разглядывает, расспрашивает… А Назар мужик бывалый, много чего в жизни видел. Все отсыпался дорогой.

Добрались рано утром, пошли театр искать. Город большой, но к обеду разыскали. Лёнька, как их увидел, аж заплясал от радости! Всем показывает – родня приехала!

Жена его приняла гостей, еды наготовила, вина бутылочку выставила.

А в доме собачонка беленькая, несуразная, длинноногая, косматая, с бородкой.

Служил в театре старичок, так его эта собака была. Научил он ее плясать под музыку, через палочку прыгать, игрушки в зубах приносить.

Помер дедушка; что в его доме было, дети да внуки прибрали, а собака никому не нужна, стало быть. Вот Лёнька ее и забрал. Имя у нее чудное было: Рампа. Так ее старый артист звал.

Вот Сережке радость! Есть с кем играть. И Рампа сразу признала нашего Тагари. Так и вертится перед ним, так и стелется.

Пошел с ней гулять. Город рассмотреть охота. Ушел далеко, а назад дорогу забыл. В лесу он бы никогда не заблудился – там все свое! А тут город.

Говорит собаке:

– Что делать будем? Веди домой!

Рампа постояла, посмотрела и пошла. Он за ней. Смотрит: вот эта улица, вот этот дом!

Пожили, погостили, погуляли, по табору заскучали. Возвращаться надо. И вдруг война. Железные дороги все немцы захватили, пешком не уйдешь.

Голодно стало. Лёнька, конечно, последним куском с братом делился, а жена коситься начала. Собаку из дома выгнала: кормить нечем.

Чтобы паек получать, Назар пошел работать в шорную мастерскую. Сережка тоже пристроиться хотел – не берут! Детскую пайку хлеба и то не сразу выхлопотали.

Голодный парнишка, а все такой же неугомонный. Полез на чердак, оттуда на крышу. Голуби там жили. Это уж потом, к концу блокады ни голубей, ни даже воробьев не было, всех половили. Да он же и половил. Петли из лески делал, ловушки из коробки. Пшена щепотку насыплет или хлебных крошек, накроет голубка. Сам ощиплет, сам бульон жиденький сварит. Люся коситься перестала: разве плохо суп поесть в такую голодную пору! Только не каждый раз голубок попадался. Да и крошек хлебных жалко было. Тогда Сережка стал по ночам ловить. Ночью птица вялая, сонная, хоть руками бери. Бывало и двух, и трех приносил. А бывало, и без добычи возвращался. Пару раз чуть с крыши не сорвался в темноте.

Мальчишка не один по крышам лазал, голубей ловил. Еще два кота. Один здоровенный, рыжий, другой полосатый, уши обмороженные. Рыжий кот наглый был, один раз прямо из рук голубя вырвал, живого еще жрать начал вместе с перьями, и завывает утробно на полосатого! А что ж, голод не тетка!

На другую зиму совсем плохо стало. Редко голубок попадался. Иногда и воробышков ловил.

Как-то раз слышит мальчишка разговор, что, мол, нужно собаку опять в дом привести. У собак мясо вкусное и полезное. Уговорим, мол, Сережку, пусть поймает ее. Она за время блокады одичала, к людям не подходит, видать, не раз ее хватать пытались.

Рампу съесть?! Такую хорошую?!

День и ночь мальчишка по крышам бегал, птиц ловил, только бы собаку не тронули.

Однажды вышел во двор вечером, пока не совсем стемнело, на чердак забраться. Смотрит – Рампа бежит. Тощая вся. И в зубах у нее кот рыжий болтается. Сережка подозвал ее, она сама кота к его ногам положила.

– Прости, Рампочка, знаю, что ты тоже есть хочешь. Тебе голова и косточки достанутся. А я тебя в обиду не дам. Ты только в руки никому не давайся.

Вот так и питались они – где голубок, где воробышек, а где и кошка. Да пайка хлебная крошечная. По весне травку зеленую ели, листочки с деревьев в суп из воробьев добавляли. Отец иногда из мастерской обрезки кожи приносил, тоже варили.

Лёнька и Люся с театром на фронт уехали, концерты давать. Сережкину добычу стали на двоих с отцом делить – все полегче!

Как-то смотрит Сережка: над соседним домом несколько голубей поднялось. Побежал туда, в парадное и наверх, на чердак. А чердак закрыт. Стал он камнем замок сбивать, сбил. Слышит снизу тоненький голосок:

– Кто тут стучит?

Девчонка маленькая стоит, в платок закутана, личико бледное, под глазами сине.

– Я стучу. А ты кто?

– Я Анютка. Я кушать хочу.

– Пойдем со мной, я тебе супа налью.

– Нет, я не пойду. Ты меня съешь.

– Не буду я тебя есть, такую худую, у меня суп сварен.

– Нет, я боюсь.

– Тогда жди меня здесь. Не уходи никуда.

Бросился домой, суп на плите еще теплый. Налил в баночку и назад. А девчонка лежит на ступенях. То ли померла, то ли в обмороке с голоду. Кричит ей:

– Эй! Эй, девчонка! Анютка! Эй, проснись! Очнись!

Она глазки приоткрыла, он ей голову поднял, баночку к губам подставил. Бульончик жиденький – она